Казнь

Зарин Андрей Ефимович

– От вас зависит затеять веселье, – ответил Весенин, – созывайте гостей, пикники, спектакли…

Елизавета Борисовна покачала головою.

– Нет, в этом году я остепенилась. Довольно!

Можаев, обнимая Веру, вошел в сад. Елизавета Борисона подошла к нему, и он нежно обнял ее свободной рукой.

– Шабаш! – сказал он весело. – Освободился на целый месяц. Уф! Теперь пиры задавать будем.

– А я только что советовал это же самое Елизавете Борисовне, – здороваясь, ответил Весенин. Она покраснела, почувствовав на себе ласковый взор мужа.

«Что

он и что я?» – мелькнуло у нее в голове.

– Ну, а канализация? – спросил Весенин.

– Победил, будем сами устраивать. Назначили комиссию…

– На жалованье?

– И, вообразите, без жалованья. Вот как мы! Ну, потом все расскажу, теперь переоденусь. Лиза, чайку бы! – и он пошел через балкон в комнаты. Следом за ним ушла и его молодая жена.

– А я вам поиграю, хотите? – сказала Вера Весенину. – Анна Ивановна, идемте!

– Я здесь побуду, – ответила она и наклонилась к подбежавшей Лизе.

– Сегодня я вам сыграю благодарность, – сказала Вера Весенину, подходя к роялю.

– Как? – не понял ее слов Весенин.

– Благодарность! Я ведь на рояле все могу. Слушайте: вот» здравствуйте»! – она взяла несколько аккордов. – А это: «Отчего вы такой задумчивый?»

Весенин засмеялся.

– Сыграйте: «Сегодня хорошая погода».

– Я вам ничего играть не буду, – шутливо рассердилась Вера, – вы смеетесь. Музыка передает только чувства. Благодарность я могу выразить, привет тоже…

– Ну, играйте благодарность!

– То-то!

Вера положила руки на клавиши. Была ли это ее импровизация или мотивы нескольких пьес, но Весенин никогда не слыхал от нее раньше такой оригинальной и красивой игры.

– Вы артистка, – сказал он с чувством, – и вдруг жалуетесь на скуку!

– Не все же для самой себя играть. Рубинштейну и то бы надоело!

– Чай пить! – позвал Можаев и, обняв Весенина, повел его в столовую.

– Ну, как вели себя наши дамы?

– Федор Матвеевич ничего не знает, потому что всего первый день с нами, – ответила за него Вера.

Можаев с улыбкой взглянул на нее. Все дела и заботы он отбросил от себя и теперь наслаждался тихим счастьем богатого семьянина. Чего ему не хватает? И его взгляд с любовью переходил от молодой жены к дочери.

Елизавета Борисовна передавала ему мелочи домашнего хозяйства, Вера шутила, даже Анна Ивановна говорила про Лизу, про погоду и про свое намерение ехать за границу.

Наступил вечер. Тонкий серп месяца показался в небе. Можаев закурил сигару, и кончик ее, как светляк, мерцал в темноте ночи.

– Ах, чуть не забыл, – сказал он вдруг, – тебе, Лиза, опять письмо от твоей портнихи. Уж не должна ли ты ей? – пошутил он.

– Где письмо? – сжросила Елизавета Борисовна, торопливо вставая.

– На! Провалялось в кармане. Не закури я сигары, и забыл бы!

Можаев подал ей конверт. Она с минуту посидела на балконе и незаметно скрылась.

– Жалко, что не поет никто, – сказал Можаев, – теперь спеть бы. Хорошим сильным баритоном. У меня был голос, когда я был студентом,

только мы всегда пели одно и то же – «Gaudeamus»!

– А у нас так и этого не поют студенты. Как-то вывелось, – заметил Весенин.

– Вообще дрянь молодежь. Дряблая! То ли дело мое время! – и Можаев заговорил про свои студенческие годы, проведенные в Дерпте. Гимнастика, спорт, дуэли на шпагах, дуэли на пистолетах, факельцуги и бесшабашное веселье в избранном корпорацией биргалле {пивном зале (нем.).}. Вера слушала его с восторгом.

– А вы, а ваши студенческие годы? – спросил Можаев Весенина.

– Я не был обеспеченным, как и большинство моих товарищей, – ответил Весенин и стал описывать свою жизнь в учебные годы. Занятия и рядом работа ради насущного дня, скитания по меблированным комнатам, холодная зима без теплой одежды, дни без обеда.

– То-то вы такой и хороший, – воскликнула Вера, и, если бы не темнота, Весенин увидел бы на ее глазах слезы.

– Ну, однако, и по домам, – заявил Можаев.

Был уже поздний час. Уходя к себе, Можаев стукнул в дверь жениной комнаты, но на стук никто не отозвался. Он прислушался, в комнате было тихо.

«Спит уже», – сказал про себя Можаев и осторожно прошел по коридору в свой кабинет.

XXII

Елизавета Борисовна не слыхала стука в дверь своей комнаты, потому что лежала в это время на ковре подле своего туалета в обмороке. Свечка тускло освещала большую комнату, в глубине которой в полумраке виднелась широкая кровать.

Прошло немало времени. В доме все уже улеглись, когда Елизавета Борисовна пришла в себя, поднялась на колени и бессмысленно огляделась по сторонам, но едва взор ее упал на лежащий на полу исписанный листок почтовой бумаги, как она тотчас очнулась, и судорожный стон вырвался из ее груди. Она встала на ноги и поспешно подошла к двери. Слава Богу! Войдя в комнату, она не позабыла запереть двери.

Она вернулась к туалету, подняла письмо и, сев в кресло, начала читать его снова, судорожно сжимая горло рукою, чтобы удержаться от рыданий. Прочитав только первую страницу, она лишилась сознания. Что же в целом письме? Все то же! Он отказывается от нее. Он слишком дорожит ею, чтобы подвергнуть ее репутацию двусмысленным толкам. Ха – ха – ха!

Елизавета Борисовна испуганно оглянулась на страшный раздавшийся хохот и не сразу сообразила, что это смеется она сама. Нет надобности приезжать в Петербург, потому что он на днях уезжает за границу с князем Д. Что касается денег, то нет сомнения…

Она судорожно, злобно стала рвать письмо на мелкие клочки.

О, подлость, подлость! Он дорожит ее репутацией, опозорив ее в городе, убедив сделать подлог! И она так верила ему, так любила его до последнего часа!

В то время, когда она обнимала его, прощаясь с ним, он уже готовил измену! Она вдруг сразу поняла всю ничтожность его души, ей стало стыдно, стыдно до ужаса. Обман, ложь, преступление – и ради кого?