Казароза
Шрифт:
— Это все? — спросил Свечников.
— Еще кое-что в том же духе. Если интересуетесь, могу потом показать, что конкретно я добавил.
— А почему не сейчас? Вы живете на Вознесенской?
— Да.
— Ну так поехали. Заодно чайком угостите. После этой чертовой кумышки пить хочется.
— Как-то, знаете, — замялся Сикорский, — неловко перед женой. Не хочется ее смущать. Она не любит, когда к нам заходят без предупреждения.
— Ничего, ничего. Мы ее не побеспокоим. Сядем где-нибудь в уголочке, вы мне все и покажете.
Купола Вознесенской церкви синели в конце квартала, немного левее. Там же проходила одноименная улица. К годовщине освобождения города
Через четверть часа сидели у Сикорского дома. Жену его звали Ольга Глебовна, это была изможденная блондинка с руками прачки. Она бесшумно возилась в кухне, пока Свечников, сидя за столом в гостиной, слушал объяснения хозяина.
— Вот здесь, — говорил Сикорский, сдвинув очередную закладку, — я вставил кое-какие свои мысли о падении Вавилонской башни. Обычно как считается? Считается, что ее строители были наказаны за гордыню, за стремление достичь неба и стать вровень с Творцом. Толкование, по-моему, в корне ошибочное, но то, что пишет Печенег-Гайдовский, вовсе смехотворно. Устами все того же Сергея он провозглашает, будто Бог разрушил эту башню из страха перед мощью объединенного человечества. Мол, хитрый старикашка действовал по известной колониальной стратагеме: разделяй и властвуй. Но помилуйте!
— Тише! Сенечку разбудишь, — заглядывая в комнату, сказала Ольга Глебовна.
— Сын? — спросил Свечников. Сикорский кивнул и заговорил почти шепотом:
— Помилуйте! Что это за Бог, если он боится людей? Неужели он должен натравливать их друг на друга, чтобы они общими силами не свергли его с престола? И что это за положительный герой, который изрекает подобные благоглупости? Сможет ли читатель сочувствовать такому герою? Я позволил себе усложнить его характер… Прочтите вот тут, — указал он.
Сергей скользнул прочь от зловещей часовни, — начал читать Свечников, — и быстро зашагал между могилами в ту сторону, где подслеповато желтели в темноте окна ближайших городских лачуг. То, чему он только что стал свидетелем, было ужасно, сердце его сжималось от ненависти, но в то же время на краю сознания неотвязно маячила мысль, которая никогда прежде не приходила ему в голову, а если бы и пришла, то немедленно была бы изгнана, как еретическая. Еще через несколько шагов он вдруг с ослепительной ясностью осознал, что Бог, разрушив Вавилонскую башню, сделал это вовсе не из страха перед людьми, а из любви к ним…
— Как так? — удивился Свечников.
— К несчастью, чисто зрительный образ этой катастрофы заслоняет нам ее смысл. Гром, молния, несчастные строители в панике бегут куда глаза глядят. Сверху на головы им летят кирпичи из обожженной глины. Кто-то упал, кого-то придавило или засыпало обломками. Какая уж тут любовь! Но если взглянуть глубже…. Впрочем, сами читайте. Дальше все объясняется.
Сергей остановился, пораженный, — прочел Свечников. — Впервые он вообразил себе, как холодно и неуютно жить в мире, где все говорят на одном языке. Этот мир представился ему похожим на огромный дом, не разделенный на квартиры и комнаты. Никто не имел в нем ни своего теплого угла, ни своего маленького света. Даже исполненная самых добрых намерений власть становилась тут абсолютной, и не было надежды, что два тирана, говорящие на разных наречиях, когда-нибудь перегрызут горло друг другу…
— Между прочим, в «Поэме Вавилонской башни» Печенег-Гайдовский сам высказывает подобные мысли, — заметил
— Зря мы дали вам перевести этот роман, — сказал Свечников.
— Почему?
— От него теперь больше вреда, чем пользы. Варанкин прав: вы разочаровались в эсперантизме.
— Напротив, я хочу сделать нашу пропаганду более эффективной. Для этого нам нужно постоянно подчеркивать тот факт, что эсперанто — язык вспомогательный. Иначе мы наживем себе слишком много врагов.
— С такими настроениями я бы на вашем месте не стал выдвигать свою кандидатуру на выборах председателя правления.
— Это не вам решать, — отрезал Сикорский. Свечников хотел сказать, что решать будет правление клуба, но не успел: странный звук донесся из-за переборки.
Там, видимо, спал, а теперь проснулся Сенечка, но в этом тоскливом мычании, меньше всего похожем на плач ребенка, не только ничего детского, но и человеческого-то, пожалуй, не было.
Ольга Глебовна из кухни пробежала в смежную комнату, Сикорский последовал за ней, сказаз:
— Сидите, я сейчас.
Свечников, однако, счел своим долгом проявить интерес к их отвратительно воющему балованному чаду. Он подошел к двери, тихонько приотворил ее, деликатно заглядывая через порог, и сразу понял, почему Сикорский не хотел приглашать к себе.
В комнате стоял тяжкий дух, какой бывает в местах, где доживают век обезножевшие, прикованные к постели старики. Ни толстофитильная свеча с широкой и прочной луковицей пламени, едва колеблемого сквозняком, ни приоткрытая печная вьюшка не могли совладать с этим запахом. Он был таким плотным, что сквозь него Свечников не сразу разглядел сидящего на кровати чудовищного мальчика лет восьми, отечного, в закапанной слюнями жеваной рубахе, с крохотными, как у китаянки, ненатурально вывернутыми ступнями и огромной головой идиота. Чтобы он не вывалился во сне, кровать сбоку была затянута гамаком. Мальчик сидел, запутавшись ножками в гамачной ячее, комкал просторное мужицкое лицо и мычал, раскачиваясь:
— Тяй…Тяй…Тяй…
— Чай, значит. Чаю просит, — заметив Свечникова, перевел Сикорский.
— Сенечка у нас чаевник, рыбонька наша, чаевник. Чай любит, беда! — приговаривала Ольга Глебовна, целуя сына в макушку и одновременно выдергивая из-под него обмоченную простыню. — Налей-ка послаще, — велела она мужу.
— В чайнике кипяток, — ответил Сикорский. — Не остыл еще.
— А ты водичкой разбавь.
— Кипяченой?
— Ну, вареной разбавь.
— Тяй… Тяй, — ныл Сенечка.
Сикорский с виноватой улыбкой развел руками.
— Такая вот, Николай Григорьевич, беда у нас.
— Ты о чем это? — быстро взглянула на него Ольга Глебовна. — Какая беда?
— Беда, чай любит, — вызернулся Сикорский.
Он вдруг стал суетливо охлопывать себя по карманам.
— Тьфу ты! Я же ему гостинец купил!
Наконец была вынута и протянута сыну ярко раскрашенная глиняная свистулька. Тот взял ее коряво сведенными пальцами, все с той же бездушной равномерностью продолжая мотаться из стороны в сторону, и тут же выронил на пол. Сикорский нагнулся, но Свечников опередил его, поднял свистульку и дунул в дымчатый хвостик. Она издала неожиданно нежный переливчатый звук, в котором послышался голос Казарозы. Мальчик перестал качаться. Лицо его разгладилось.