Казанова
Шрифт:
Внезапно страшная догадка вытеснила все прочие мысли. Джакомо уже однажды видел Пестрого в таком состоянии. Эта ниша в стене, эта вонь… Проклятая французская болезнь! Сколько раз он здесь проходил… А сейчас стоит, как стоял тот, по шею зарытый в навоз, смотрит его глазами, ждет — как и тот ждал — чего? Спасения? Конца? Бежать, пока не остался тут навечно, пока не появились люди с полными лопатами навоза, чтобы превратить его в прилипшее к стене страшилище, гниющее чучело, которому никакой король не поможет. Merde! Ничего иного его здесь не ждет.
Новый приступ страха, когда кафтан зацепился за какой-то выступ, а башмаки провалились в подозрительно
Опомнился он у городской заставы. Боли в ногах не чувствовал лишь потому, что сильно кололо в груди. Даже Пестрый, вывалив язык, тяжело дышал от усталости. Ну ладно, теперь надо шевелить мозгами, а не ногами. Выход подвернулся сам: телега, груженная толстыми балками. Казанова взобрался наверх, сел, обхватив саквояж руками. Возница даже не обернулся. За пару медяков, может, и укрыться чем-нибудь даст.
Мало-помалу Джакомо успокаивался. Будь что будет. Он даже не знает, куда едет, но разве сейчас это важно? Вновь обрели остроту зрение и слух. Чавканье грязи под колесами, пофыркиванье лошадей, тихое поскрипывание балок — вот она, его теперешняя действительность, а не мерзкий страх, затаившийся под сердцем. Какая удивительная ночь. Звездная и теплая, хотя на придорожных полях еще смутно белеют островки снега. Джакомо растянулся во весь рост, не обращая внимания на острые ребра балок.
Отыскал взглядом звезду, которую хотел увидеть. Вот она, утешительница странников — Полярная звезда, более яркая, чем остальные, и потому как бы более близкая. Значит, он едет на север. В Гданьск. Прекрасно, пускай будет Гданьск.
Тревога постепенно улетучилась. Осталась только усталость да смутное ощущение чьего-то присутствия — слишком неопределенное, чтобы стоило придавать ему значение. Если это те самые любопытные глаза, которые следят за каждым его шагом, не прощая ни малейшей слабости, ни единой промашки, если это бестелесное существо, рожденное, возможно, его безудержной фантазией, которое терзает его совесть, мучает назойливым вниманием, едва ли не презрением, если это он — тот самый, склонившийся над листом бумаги мрачный бородач, — то придется его разочаровать. Он будет все отрицать. Врать, от всего открещиваться. Заявит, что ничего не помнит, что не позволит себя оговаривать. А чтобы не оставлять места недомолвкам и клевете, когда-нибудь сам все опишет. По-своему. Сколь полно, тоже определит сам. И заново переживет ровно столько, сколько решит рассказать, — не больше. Пожелает вообще утаить, что здесь был. Кто проверит? Мало ли жуликов и глупцов мотается по свету — поди разберись. Правду знает только он — и только он ее откроет. И пускай потом разные угрюмые бородачи выдумывают, что хотят, пускай оттачивают перья, описывая его заляпанные грязью панталоны и оплеванную душу, и пусть не забудут упомянуть полудохлых пердящих кляч и отвратительный запах дегтя от балок, на которых он лежит.
Он, Джакомо Джованни Казанова, будет опровергать все россказни убедительно и торжественно. Он покинул Варшаву в королевской карете, в сопровождении почетного караула, провожаемый слезами женщин, сожалением мужчин и вздохами облегчения рогоносцев. Так будет, потому что так было. Да.
Джакомо закрыл глаза, а когда снова открыл, кто-то светил фонарем прямо ему в лицо.
—
Он на коленях — почему? — в грязной канаве, вокруг маячат какие-то зловещие тени. Что случилось? Свалился с телеги, попал в руки убийц или это всего лишь грабители?
— Ну что, опять вознамерился убежать, господин Казанова?
Он узнает этот голос, узнает эту наглую рожу, снизу освещенную мертвенным светом. Куц. Капитан Куц. Дьявол Куц собственной персоной. Надо что-то сказать, но слова застревают в горле.
— От нас убежать нельзя.
Он пытается встать, но ноги отказываются повиноваться.
— Разве что в могилу.
Он заставит умолкнуть этот насмешливый голос, чем бы это ни кончилось, ткнет шпагой прямо в гнилые зубы. Но вместо шпаги вытащил из ножен заржавелый обрубок длиною с большой палец. Боже, он ведь сегодня сломал шпагу. И убил человека. Они пришли с ним расквитаться.
— Ладно, свою отвагу ты нам уже доказал. Теперь самое время проявить здравомыслие.
Лицо Куца куда-то отскочило, как воздушный шарик от щелчка. Из темноты сверкнули ледяные глаза полковника Астафьева. Ага, все здесь. Что им от него нужно? Он сделал, что они хотели, — скажем, намеревался сделать, Пусть спросят у своего посла. У этой бочки сала, грозы собак, свиного рыла.
— Молчать. И делать то, что мы прикажем. Завтра явишься ко двору. От этого зависит твоя жизнь.
— А если нет?
Фонарь качнулся, луч света раздвоился, растроился. Казанову обступили со всех сторон, подняли с земли пинками. Попробовали вырвать саквояж, но он держал его крепко, так что они только вспороли бок и с жадностью запустили внутрь лапы. Одна за другой покатились в грязь, прямо под нетерпеливо переминающиеся ноги, под готовые давить и топтать сапожища, драгоценные картофелины. Варвары, не ведают, что творят! Стоять! Пусть лучше его убьют. Это же будущее мира, спасение для голодных, надежда для страждущих, доступный каждому философский камень. Не понимают этого, глупцы?
Джакомо попытался поймать последние картофелины, но земля внезапно ушла из-под ног: он снова лежал на телеге, снова под ним были толстые балки, а перед глазами — спина возницы, нещадно нахлестывающего лошадей. Его мучители провалились в темноту, лишь вдалеке изредка вспыхивали слабые огоньки, точно волчьи глаза, точно души осужденных на вечные скитания грешников. Что за дьявольская скачка. Они словно летели — плавно, без единого толчка; только ветер надрывно свистел в ушах. Казанова протянул руку к человеку на козлах. Они же мчатся по самому краю пропасти. Куда? Куда он так гонит? Задавая вопрос, Джакомо не услышал собственных слов. И ответа не услыхал, поэтому ткнул возницу в спину. Куда мы едем? Понял лишь начало фразы. В Пётрков. Конец утонул в шипенье согласных, загадочных сссццц… — негромком, но угрожающем. Что, что? Возница вдруг повернул голову. Из-под мужицкой бараньей шапки глянула рожа Куца с широко разинутым, кричащим ртом:
— В Пётрков, сударь.
При этих словах Джакомо очнулся. Никто никуда не мчался, и ветер не свистел в ушах, только Пестрый лениво тявкал на лошадей. Они стояли на широкой улице. Возница по-польски разъяснял что-то кучке оборванцев, с любопытством заглядывающих в телегу. Казанова нерешительно приподнялся. Он спал, просто-напросто заснул в дороге. Где они? Приехали в какой-то город. В Пётрков? Но через Пётрков в Гданьск не попадешь, Гданьск совсем в другой стороне. Огляделся внимательно. В той стороне Вена. Ну что ж, пускай, Вена так Вена. Все в порядке.