Казаки
Шрифт:
Нет уж, лежи да молчи, болезный, рановато-то тебе ещё разговаривать. От слабости легко дуба дать можешь. Зря што ли я с тобой третий месяц вожусь? Атаман сказал, что живьём меня сварит, если ты не выживешь.
Кузнец титановую пластину от старого бронежилета специально для тебя вырезал, а я её поверх дыры в черепушке под кожу зашила. Когда-то в молодости я троим казакам такие же операции делала, так двое померли, а один выжил. Потом он ещё почти два десятка лет прожил. Да и загнулся-то оттого, что на праздник грибовки перебрал и в блевотине своей захлебнулся. После операции на выпивку слабоват стал, не слушал
Ты тоже должен оклематься… вишь, в сознании уже. Рана-то на башке гноится, конечно, но ничего, я гной-то через трубочку почитай каждый день отсасываю.
Выдавливать-то его нельзя — слабый ещё черепок твой.
А звать тебя сейчас будут Титаник! Из-за пластины титановой в башке…. Так сам атаман велел. Какой он, говорит, теперь Ботаник? Если выживет, пускай Титаником обзывается. Да уж, остёр на язык наш атаман…
Продолжая ещё что-то болтать, ведьма осторожно напоила Митяя терпким, вяжущим рот снадобьем и он почти сразу провалился в глубокий сон.
Проснулся Митяй от яркого солнечного света бьющего прямо в глаза из раскрытого оконца. Щурясь, привстал на локтях и с изумлением огляделся. Он лежал на мягкой подстилке в незнакомой просторной землянке. За столом сидел Прохор. Безногого инвалида было не узнать: седая борода коротко подстрижена, лысая голова туго повязана щегольской камуфляжной косынкой. Он что-то вполголоса объяснял двум внимательно слушавшим его казакам. Когда те, почтительно распрощавшись, вышли на улицу, Прохор обернулся к Митяю:
— Смотри-ка ты, не соврала старая карга Варвара! Как обещала, что ты сегодня проснёшься, так и вышло! Ну, здорово, Дмитрий Титаник! С возвращеньецем тебя на этот свет!
Прохор ловко — в два прыжка на руках, выскочил из-за стола и взгромоздился на табуретку рядом с постелью. Митяй с изумлением увидел на его запястье знакомые уже командирские часы. Поймав удивлённый взгляд, Прохор довольно расхохотался:
— Чо смотришь? Да, это те, те самые часики. Без тебя тут такие дела были…
В общем, тогда на поединке, где ты дрался, завалил я атамана из арбалета! В самое сердце попал. Даром что с полсотни шагов стрелял. Захрипел Остап, подёргался чуток, да и издох почти сразу. Ну и ты тоже едва дышал. Башку-то он тебе капитально проломил.
А я казакам объяснил популярно, за что замочил атамана. Он ведь не только насчёт тебя конкретно накосячил. Он и по другим позициям закон нарушал… — изъяснялся Прохор, по обыкновению, витиевато, вставляя в речь заумные словечки:
— Революционная ситуация как раз назрела. Не хотел народ под его началом жить.
Много было недовольства его жадностью и жестокостью. Зажрался…
Одобрили тогда казаки мою стрельбу. Потом на сходке порешили меня атаманом сделать. Все как один орали: «Люб нам Прохор!». Сказали станичники, что для хорошего атамана в первую очередь голова нужна, а не ноги.
Вот уже полгода атаманю, пока ты на нарах валяешься. Вроде дела не плохо идут.
Зиму сытно прожили, на ярмарке удачно расторговались. Урожай грибов нынче хороший. К морю посылал казаков, так те там, аж десять мешков соли наварили!
Лесного таракана бабы в достатке насушили. Мясо оленей счас заготавливаем. Скоро ондатру стрелять будем когда она в стада табуниться начнёт.
Ещё научил я баб
Новости ошарашили. Между тем, Прохор полез рукой под свою тележку и достал крошечный сверточек из тонкой бумаги. Осторожно развернул его заскорузлыми пальцами и протянул что-то похожее на желтоватую ледышку продолговатой формы:
— Вот тебе Митяйко, накось попробуй. Люди угощают. Конфекта это. Вкуснющщая…
Ты только не грызи сразу. Её сосать надо.
Митяй осторожно покатал языком этот комочек и ощутил приятный, ни на что не похожий вкус, отдалённо напоминающий болотную ягоду морошку. Слышал он о существовании такого невиданного продукта, но попробовать довелось впервые. Знал еще, что это лакомство заезжие купцы доставляют только под заказ для богатых крысятников.
— Спасибо, дядько! Балуете вы меня словно ребятёнка малого…
— Да нет, — расхохотался Прохор:
— Теперь ты не ребятёнок-малолетка, а полноправный казачина. Всё станичное обчество порешило тебе то зимнее испытание зачесть. Почитай всех от голода спас!
Вот окрепнешь чуток — в казаки посвящать будем, праздник устроим.
— Это как так я от голода всех спас? — удивился Митяй.
Прохор посерьезнел:
— Не хотел я тебя расстраивать, но всё равно придётся. Возвернули мы твою Марию обратно крысятникам. Только выменяли не за побрякушки всякие вроде зажигалок, батареек да исподнего белья, как это Остап сделать собирался. Мы взамен взяли столько провизии, что до самого лета безбедно прожили. В эту зиму только благодаря тебе никто с голоду не помер. Многие бабы даже забрюхатили. За это поклон низкий от всех станичников. И конфекту эту для тебя специально приготовили, чтоб порадовать. В знак благодарности от всего обчества.
Горький комок подкатился к горлу. Глаза стали неожиданно влажнеть. Как не крепился Митяй, но пришлось сморгнуть и предательская слеза покатилась по щеке.
Прохор пропрыгал к столу и, помолчав некоторое время, грохнул кулаком по доскам так, что посуда со звоном полетела на пол:
— Да пойми же ты, Митька! Не мог я иначе поступить! Да, нарушил закон и отдал бабу с твоим семенем. А как иначе? Ну отбили бы мы тогда набег красятников и оставили бы Машку для тебя. А что толку-то? К весне бы полстаницы с голодухи померли! Может и она бы сдохла и ты вместе с ней! Кому лучше от этого?… Грех это мой Дмитрий. Мой грех. Прости, если можешь!
— Да ничего, дядько. Не держу я зла, — через силу, сдавленным голосом, выдавил из себя Митяй. Слёзы непроизвольно катились из глаз, и он поспешно отвернуться к стене, чтобы Прохор не увидел их. Перед ним, как наяву, был удивительный небесно-голубой взгляд Марии, которым она его одарила, когда он плевал в лицо бывшему атаману… Последний её взгляд…
Плакать казаку из-за бабы было последнее дело, но сдержаться никак не получалось. Конфета во рту потеряла свой вкус и он незаметно сплюнул её под нары. Что-то навсегда изменилось в его душе.