Казаки-разбойники
Шрифт:
Он подобрался к самому основанию вышки, осторожно встал, чтобы проще было бросать, и достал гранату из кармана. Осталось выдернуть чеку и, дождавшись сигнала, швырнуть гранату туда, наверх, в подарок Диего, сидевшему в испачканных штанах, и неведомому музыканту с грубым голосом. И тут кто-то сказал сзади вкрадчиво: "Салют, малыш!", и сквозь кольчугу Калинов почувствовал, как в спину ему уперлось что-то твердое. Раздался громкий смех, и опять вспыхнули прожекторы, заливая все вокруг ослепительным светом. Как на стадионе. И Калинов понял, что их действительно ждали. Он сжался, соображая, как бы подороже продать жизнь, но тут сзади закричала Джина, и столько муки
А потом со стороны оврага, где сидели ребята из резерва, вдруг ударила молния, ударила прямо по вышке над ним, и вышка вспыхнула как порох, и в огне кто-то завыл и завизжал нечеловеческим голосом, а молния уже ударила по другой вышке, мимоходом срезала кусок проволочной изгороди вместе с железобетонным столбом, и теперь гасила - один за другим - прожекторы. И тут Калинов понял, что это луч лайтинга, и оглянулся, и увидел, что тот, кто сказал ему "Салют!", тоже смотрит в сторону оврага, на эту удивительную молнию. И тогда Калинов ударил его гранатой прямо в висок. Гвардеец удивленно хрюкнул и кулем упал ему под ноги. Конечности его судорожно задергались, он перевернулся на спину и замер, и Калинов увидел в свете последнего прожектора лицо белобрысого Вампира с широко открытыми мертвыми глазами. А к прожектору уже подбирался луч лайтинга, по дороге сваливший трубу крематория, и она, подрубленная под основание, неторопливо, как в замедленной съемке, рушилась вниз, рассыпаясь на куски. Наверху взвыли в последний раз и замолкли. И тогда, по-прежнему сжимая в правой руке гранату, а левой доставая из-за спины арбалет, Калинов бросился к проходу в колючей проволоке.
– А-а-а!
– надсадно заорал он.
– Грехи вам простить?!
Ослепительная молния ударила прямо в барак охраны, и на месте его вспух огненный шар, и внутри шара тоже выли, заходясь от муки, десятки глоток.
– Я вам прощу грехи!
– орал Калинов, летя вперед.
Ему показалось, что сердце его не выдержит натиска ненависти и взорвется, разлетится на куски, но сейчас это было совершенно неважно.
А потом они выстроили оставшихся в живых ошалелых гвардейцев в шеренгу. И пока узников выводили из лагеря, Калинов ходил вдоль шеренги, отбирал у гвардейцев шпаги и заглядывал им в глаза, пытаясь увидеть в их глубине что-нибудь звериное. Но это были обычные человеческие глаза, только отупелые от страха. И тогда Калинову захотелось посмотреть на их сердца. Не может быть, чтобы сердца у них в груди бились человеческие...
– Ай, мамочка!
– вскрикнула Вика.
И Калинов увидел черный зрачок пистолета, нацеленный ему в голову, и прищуренные глаза жирного борова, устремленные прямо на его переносицу: видимо, туда должна была попасть пуля. И хриплый голос произнес:
– Не двигаться!.. Иначе я раскрою череп вашему приятелю!
Никто и не двинулся. Но оранжевый вдруг крутнул головой, как будто воротничок форменной рубашки жал ему шею, вскрикнул и, выронив пистолет, ничком упал на плац. А мимо, спотыкаясь, брели уроды в истлевших комбинезонах, имеющие глаза ненавидяще смотрели на гвардейцев, и слышался мерный стук деревянных колодок о бетон, а над всей этой бесконечной колонной висел гул, как будто узники пели песню. Но они не пели, они плакали, и девчонки плакали вместе с ними, и оказалось, что это большое счастье - принести свободу истерзанным людям. А потом Джина взяла у кого-то лайтинг, сдвинула предохранитель, и Калинов понял, что она сейчас положит оранжевых, всю шеренгу, хладнокровно, в упор и, оцепенев от ненависти, будет смотреть, как они
– Стоп!
– крикнул Клод.
И все исчезло: колючая проволока и бараки, гвардейцы и уроды. Остались грязь и пот, счастье и ненависть.
Джина с возмущением смотрела на Клода:
– Почему?
– Потому!
– сказал Клод.
– Потому что с лайтингом и дурак сможет... Безоружных положить или взглядом убить много ума не надо. А ты попробуй разоружи гада голыми руками да так, чтобы он не успел убить ни тебя, ни твоего товарища...
– Нет, Клод!
– загомонили все.
– Это ты, Клод, зря. Ведь интерес был... Был ведь?
– Был, - сказал Клод.
– Но прежде всего надо оставаться людьми...
– Он повернулся к Калинову.
– А ты ничего, парень. Я думаю, мы его примем. Так, ребята?
– Так!
– заорали все.
Ах, мерзавцы, подумал Калинов. Это же они так играют... "Казаков-разбойников" устроили... Развлекаются, подлецы! И я тоже хорош, нечего сказать! Втянулся как мальчишка...
Клод подошел к нему и протянул руку. И тогда Калинов, размахнувшись, съездил ему по физиономии.
– За что?
– жалобно спросил Клод.
– За все!
– ответил Калинов и съездил еще раз.
– Как так можно?! Ведь это... Ведь это... Это же как "казаки-разбойники" на братской могиле! Можешь врезать и мне!
Лицо Клода залила краска. Кажется, до него дошло.
– Фу, какая мерзость!
– сказал он.
– Кто придумал этот интерес?
– Я, - сказал Игорь Крылов.
– Мой дед освобождал концлагерь.
– Не говори глупости, - сказала Джина.
– Что я, не знаю, когда родился твой дед!
– Ну, не дед, а сколько-то там раз прадед, - согласился Игорь. Все равно мой предок.
– Тебе бы тоже надо отвесить, - сказал ему Клод.
– Да ладно уж... Хватит на сегодня тумаков.
Он миролюбиво хлопнул Калинова по плечу.
– А ты ничего!
– И засмеялся.
– В который уж раз говорю это сегодня.
Калинов пожал плечами.
– Давайте еще какой-нибудь интерес, - попросила Вика.
– Нет, - сказал Клод.
– Больше мне не хочется. Сегодня не надо... Пойдем, Зяблик, поваляемся на пляже.
Группа рассыпалась. Кто-то потянулся вслед за Клодом и Игорем на пляж, кто-то улегся на травке в тени деревьев.
– Вы остаетесь?
– спросила Вика.
– А я пойду, позагораю с ребятами.
И она умчалась к озеру, на ходу сдергивая с себя сарафан. Калинов проводил глазами ее хорошенькую фигурку. Джина фыркнула.
– Что?
– Калинов повернулся к ней.
– Самая красивая девушка нашей группы, - сказала Джина, глядя вслед удаляющейся Вике.
– Хороша, правда?.. Ты где живешь?
– В Ленинграде.
– И я в Ленинграде... Вообще-то в Мире мы не встречаемся. Но с тобой...
– Она замолчала и отвернулась.
– В мире?
– спросил Калинов.
– В каком мире?
– В Мире. С большой буквы... Так мы называем настоящую жизнь. Землю...
Калинов снял с себя куртку и бросил ее на траву. Лег. Джина пристроилась рядом.
– В настоящей жизни...
– проговорил Калинов.
– А что же тогда здесь?
– Здесь? Здесь придуманная. Клод называет это Дримлэнд.
– А кто ее придумал?
– Не знаю... Наверное, мы все. Вместе. А почему ты все спрашиваешь?
– Потому что мне интересно.