Кавказский гамбит
Шрифт:
Пока стояли в очереди на финскую таможню, Василий заглянул в низкий придорожный магазинчик, который внутри оказался большим ангаром, полным разного добра на любой вкус, даже пальто зимние женские нашлись. Вот так оказия! Желая, чтобы Капа смягчилась, чего с нею уже лет тридцать не случалось, он время от времени расслабленно вспоминал свое обещание, которым надеялся загладить вину. А теперь — раз вещь имеется в наличии — придется покупать. Выбрал зеленое пальто с рыжей лисой, но показалось — дорого. Одна из продавщиц плохо, но лопотала по-русски.
— Для кого?
— Для жены.
— Молодая?
— Нет. Как я.
Финка поняла, принесла другое, с искусственным
— Заверните! — сказал Василий и широким жестом выложил деньги.
Сдачу ему отсчитали копеечка в копеечку, дали глянцевую бумажную сумку, яркую, с веревочными ручками. Капе понравится.
Попутчики, с которыми пили на пароме, томились в безделье где-то в середине вереницы машин. Они поманили Василия к себе, заставили показать товар. Панюшкин развернул обнову с удовольствием и стал рассказывать, как выбирал, но главное утаил — не место хвастать, а вдруг он какой финский закон нарушил? Одно дело совершить поступок, другое — о нем болтать.
А получилось так, что продавщица в магазине как-то странно к нему присматривалась, потом подмигнула и пошла куда-то внутрь помещения по длинным кривым коридорам между выгородками. Васька знак понял, не слепой, и двинулся следом — не каждый день такая оказия случится, чтобы с иностранной бабой позабавиться. Очутились в комнатке, малюсенькой, но с широким диваном. Ну, дальше — все, что в таких случаях полагается. Два раза брался за дело и оба раза хорошо вышло, не посрамился. Хоть финка и не сильно молодая, однако до этого самого охочая, сразу видно, все сидела перед ним совершенно голая, даже не пытаясь прикрыться. Тело рыхлое, словно кислое тесто, буйно взошедшее на дрожжах. «Может, у них мода такая, срама не стесняться, — подумал Василий. — Во всякой стране свои порядки». Он уже собрался уходить, как женщина, смешно коверкая слова, вдруг предложила ему остаться в Финляндии. Она в магазине на время, беременную подругу подменяет, а живет в окрестностях Лахти. Говорит, оформлю все в лучшем виде, сначала коммерческую визу, а потом съездишь домой, разведешься, и мы поженимся. Хозяйство большое, ферма молочная, масло сбиваем, сыры делаем. Дед в тридцать девятом на войне с русскими погиб, папа умер, мама старая, других детей нет, ферма к ней перейдет.
Финка без всякого смущения энергично ковырнула в носу и осталась довольна результатом. Это придало ей уверенности.
— Днем трудиться не будешь, только работниками командовать, ну, а ночью — попотеешь немного.
Она не шутила, смотрела серьезно.
— У вас тут мужчин, что ли, нет? — стушевался Панюшкин. — Да и я… — он хотел сказать — старый, а сказал —…немолодой.
— Мужчин хватает, да все они разные. Очень ты мне понравился. А если за тобой ухаживать, ты еще долго прослужишь. Подумай.
Васька думал основательно — минуты две. Прижмурил узкие глаза и сказал:
— Добрая ты баба. Только поздно мне жизнь наново начинать. Да и Зина с Капой рассердятся. Мне еще предстоит с ними по приезде разбираться.
Пальто собутыльники одобрили.
— То-то! Финка — сообразительная бабешка! — сказал довольный Панюшкин. — Белая, гладкая.
Небритый литейщик бросил презрительно:
— Чухна!
— Кто? — не понял Васька.
— Ты Пушкина читал? «Приют убогого чухонца»… Они хоть и живут лучше нашего, а нам не ровня. Мы — великий народ!
Василий поежился: великим он себя не чувствовал.
Подповетный заржал:
— По-твоему, это мы от чувства превосходства катаемся к фрицам за подержанными автомобилями?
Семен Ильич заметил назидательно:
— Больших людей нужно цитировать
— С вашим настроением и национальностью надо жить и учительствовать в Израиле, — осторожно усмехнулся инженер с Петербургской верфи.
Семен Ильич погрустнел, ответил мягко:
— Но я здесь родился и считаю Россию своей родиной.
— Тогда нечего ее марать! — обрадовался неожиданной поддержке литейщик.
— Я не мараю. Просто трезво мыслю.
— Таких мыслящих раньше, знаешь, за какое место подвешивали?
— Знаю. И думаю, что все еще впереди. Но надеюсь не дожить.
Финский пограничник в теплой одежде и перчатках с крагами, мехом внутрь, пропускал за пять минут по машине: полистает нехотя документы, глянет одним глазом в багажник и махнет рукой — проезжай. А впереди российская таможня, где потрошат на совесть — ищут хоть какую-нибудь причину, чтобы содрать взятку, а если ничего не обнаружат, будут мариновать просто так, пока свое не получат, потому хвост из автомобилей растянулся на целый километр. Откуда на родной стороне взялся гололед и сугробы по обочинам, Василий уразуметь не успел, а уже ткнулся капотом в снег. Выбрался без посторонней помощи — никто и не предлагал, все боятся место потерять. Василий не обиделся — тут конкуренция, если зевнешь, ждать не станут, вмиг объедут, поэтому и моторы не отключают. Хотелось бы только знать, куда спешат? Сутками раньше, сутками позже, а дома будем, Выборг отсюда — рукой подать.
Стемнело, и таможня закрылась до следующего утра. Все побежали в магазин — купить еды и водки для сугреву, иначе околеть недолго. Мужики сбивались в кучки — кто ж пьет в одиночку, только алкаши. Панюшкин принял приглашение симпатичного ему Семена Ильича, стоявшего машин на двадцать впереди, переночевать в его просторном автомобиле. Свою малышку Василий пока отключил, нечего зря бензин жечь — впереди почти четыре тысячи километров по российским просторам.
Внедорожник приятно удивил обилием места и тепла. Выпили чуток, плотно закусили и заснули на опущенных в горизонталь сиденьях. С рассветом заработала таможня. Прибывшие накануне с очередного парома автомобилисты выстроились за Панюшкиным. Он резво юркнул за руль, завел мотор и хотел продвинуть свою солнечную девочку на два метра вперед, но она пошла как-то странно — нехотя и юзом. Он выскочил наружу и обомлел: три колеса были спущены. Явно кто-то проколол, пока он ночевал у Семена Ильича, даже покрышки грубо разрезаны. Одной запаской тут не обойтись.
Сзади раздались гудки и ругань. Пришлось съехать на обочину.
— Я в шиномонтаж смотаюсь, а ты меня потом на мое место пустишь! — крикнул Василий мужику, что стоял за ним.
Тот посмотрел на него через закрытое боковое окно и ничего не ответил. Может, не слышал? Василий постучал по стеклу и показал на пальцах, куда встанет. Мужик за рулем опять промолчал, презрительно пожевал губами и, видя, что человек не отстает, показал ему фигу. Васька даже не выругался: во-первых, не привык, а во-вторых, дошло наконец, что его сделали. Но как!