Кавказец. Он ненавидит меня, а я...
Шрифт:
Но нам и его нельзя.
Только ей, похоже, наплевать на запреты!
Ластится ко мне. Наши лица касаются друг друга. Гладит меня по лицу, по волосам, по шее. И каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово ее отзываются внутри меня, в самом сердце! Оно сжимается, наполняя меня всего адским коктейлем чувств - радость, облегчение, тоска, волнение, тревога, возбуждение, и любовь. Конечно же, любовь...
Потому что я влип в её по уши. Я так никогда и никого...
Но нам этого нельзя.
– Амир, - касается
– Я люблю тебя!
Это звучит тихо, но для меня громче выстрелов, громче раската грома, если бы я находился сейчас в эпицентре грозы!
Задохнувшись, заглядываю ей в глаза.
Не может быть! Ну, не может! Я столько плохого тебе сделал! Я обижал тебя. Я всё наследство твое забрал. Я взаперти тебя держал.
Во мне словно дыру пробивают. Словно одним точным выстрелом прямо в сердце на вылет...
Не собираюсь ничего говорить в ответ. Потому что мне нельзя ничего говорить! Но губы зачем-то начинают:
– Я тебя...
Я тебя тоже!
Но нельзя! Потому что за каждым признанием должно следовать какое-то предложение. А мне её ни в каком качестве нельзя - ни женой, ни любовницей.
Не закончив, говорю другое:
– Я тебе сказать должен. У меня жена. Да и ты это просто сейчас так чувствуешь... Потому что я тебя спас. На эмоциях. Это пройдет.
Это эгоистично!
И разочарование в ее взгляде делает мне самому больно!
Мне тошно от того, что я бы очень хотел сказать другое! Я бы очень хотел, чтобы вся наша ситуация была другой!
Но я не хочу, чтобы ЭТО у неё ко мне проходило! Я хочу, чтобы она любила меня. Чтобы думала обо мне, также, как я думаю о ней. Постоянно.
Хмурится, но не отстраняется.
Коготки впиваются в мою шею.
– Знаешь, как я мысленно тебя называю?
– мстительно.
– Как?
– улыбаюсь.
– Гад. И это прозвище попало в точку. Но, знаешь...
– вздыхает.
– Я тебя прощаю.
Дурочка.
Моё сердце, снова сжавшись от невыносимых эмоций, ускоряется в груди.
Прижимаю к себе крепче, чувствуя, как её бедра чувствительно проезжаются по моей эрекции.
Мысли перескакивают на возможные варианты уединения. Нет, ну, а если в гостиницу? В последний раз! В конце концов, мне её все равно нужно как-то устроить, спрятать. Я же не брошу её на улице!
Но... Потом она ведь будет ждать продолжения. Потом... Потом может так случиться, что я не смогу остановиться! И не сдержу слово, данное отцу Далилы.
А я ведь просто хотел отомстить Эрику Москвину. За свою сестру. За то, что мой отец умер, увидев, что случилось с любимой дочерью.
Я не хотел, чтобы вот так сложилась моя жизнь.
Я и сейчас хочу, чтобы она сложилась иначе.
Только, кажется, от моих желаний уже ничего не зависит. И вычеркнуть Злату из своей жизни я просто не смогу. Это выше моих сил.
–
– у него куча братьев и сестёр. Все живут в большом доме в пригороде. Если заставить Злату пока посидеть в доме, никуда не ходить, то потом, когда ситуация с Москвой разрешится, можно будет решить, что делать дальше.
– Без вопросов.
– Нет-нет, я в общагу своего института. Я с девочкой-однокурсницей договорилась.
Пытается свалить с моих колен.
И я позволяю себе маленькую слабость. Которую нам, конечно, тоже нельзя.
Не пуская, притягиваю к себе за затылок, осторожно касаюсь губами неповреждённого уголка её губ и говорю, серьезно глядя ей в глаза:
– Я, конечно, гад, но ты всё равно будешь делать то, что я скажу. Поняла?
Недовольно дергает бровями, но согласно моргает.
– Поживешь у Адама. Посидишь дома, никуда не выходя. Когда станет безопасно, я скажу тебе, что делать дальше.
– Ладно. А-а... Ты будешь ко мне приезжать?
Нам этого нельзя. Нам лучше вообще больше не видеться!
Но вот эта надежда в её голосе... Разве я смогу устоять?
57 глава
Здесь всё строго и спокойно.
У каждого члена семьи - свои обязанности. И даже малыши их выполняют.
Детей, включая самого старшего двадцати трёх летнего Адама, восемь человек. Мне такое количество даже в страшном сне раньше присниться не могло!
А сейчас смотрю... А ничего - весело! Всё время шум, гам, смех, топот детских ножек и странное, незнакомое мне ощущение чьего-то присутствия рядом. Малыши постоянно виснут на мне и ластятся - все контактные, игривые, черноглазые в отца.
А жена у отца Адама, Халида, русская. Она - красавица, с длинной косой и огромными синими глазами. И к своим сорока пяти при таком количестве детей даже не сказать, чтобы слишком полная. Удивительно, как смогла такой сохарниться! Зовут Елена.
Халид - взрослая копия Адама. Рыжеватая борода, орлиный нос, чёрные глаза. Халид заходит в дом, и дети мгновенно притихают. Но я ни разу за неделю не слышала, чтобы он повысил голос или наказал кого-то.
– Мне кажется, я снова беременна, - шепчет мне Елена, когда мы с ней остаемся вдвоём на кухне.
О, ужас! Сделав большие глаза, роняю на стол тарелку, в которую собиралась накладывать рис.
– Да ты не делай такое лицо, - смеется она.
– Как будто кто-то умер!
– Да я просто сочувствую тебе, - честно говорю то, что думаю. С Леной так можно. У неё те, кто постарше - все мальчишки, а с ними на такие темы нельзя. А девчонкам-малышкам такое и не расскажешь. Куда-то выходит и с кем-то общаться, у нее просто нет времени. Поэтому мне здесь обрадовались, кажется, все.