Кавказец. Он ненавидит меня, а я...
Шрифт:
1 глава. Жестокость и горе
– Не надо уезжать, пожалуйста! Везите меня обратно! Дайте мне...
– я не могу выдавить из себя "попрощаться с отцом"! Мне кажется, стоит только допустить саму мысль, что папа умер, и самое плохое обязательно случится.
Меня никто не слушает.
На меня никто не смотрит.
Два папиных охранника, которых я вижу впервые, сидят в нашей машине впереди. Мчатся, нарушая все мыслимые правила, увозя меня прочь от того места, где только
И он был в ней в этот момент!
Закрываю глаза и плачу.
И там, под закрытыми веками, я вижу снова и снова, как будто эта картинка намертво засела в памяти. Папино лицо и он машет мне с пассажирского, пока его водитель паркуется возле здания, в котором находится офис нашей фирмы. Одной из наших фирм.
А потом громкий звук. Машину папы встряхивает. В разные стороны водопадом плещутся разбившиеся стекла. И потом, только потом машина начинает гореть! И его водитель! И папа! И папа внутри тоже!
И я бегу к машине. Его же нужно спасти! Открыть двери, чтобы вытащить!
Но меня перехватывают за талию чьи-то руки.
Я не понимаю, что мне говорят, куда тащат.
Прихожу в себя в тот момент, когда оказываюсь в этой машине.
– Кто вы? Отпустите меня к папе!
– Охрана Михаила Сергеевича. Нельзя к нему. Там всё.
Если охрана, почему не спасли его? Где были, когда... Не понимаю!
Снова начинаю плакать, закрывая лицо руками.
– Папочка! Папа!
– Заткнись!
– неожиданно раздаётся с переднего сиденья.
– А ну-ка, прекратила выть! Дура.
Шокированно смотрю на тех, кого мой отец считал своей защитой, кому доверял.
Почему они так со мной? За что?
Я только сейчас понимаю, что мы едем вовсе не в сторону нашего дома. А наоборот, мчимся по дороге, ведущий из города.
– Куда вы меня везете?
– к боли от случившегося примешивается страх.
Я вдруг понимаю, что, действительно, ни разу этих охранников у папы не видела. И странно, что они тёмные, бородатые - папина охрана всегда гладко выбрита и одета в одинаковые костюмы.
– Скоро узнаешь! Сиди молча и жди, - бросает один из них.
От их слов. А точнее, даже больше от тона, в котором нет сочувствия и жалости, я немного прихожу в себя. Видимо, включается инстинкт самосохранения.
И я думаю.
Машина папы сама по себе взорваться не могла. Не могла, я уверена! Потому что так не бывает, чтобы так громко сама по себе!
И ведь не зря с недавних пор и я, и мама повсюду стали ходить с охраной.
А Олег, мой телохранитель, который повсюду ходил со мной, даже в институт, куда исчез. Я помню, что он точно на парковке вышел из нашей машины вместе со мной, а дальше...
А может быть... Может быть эти странные бородачи просто меня спасают? Может, у них с папой был план? И именно по нему
– А моя мама... Где она?
– не могу я сидеть и ждать! Ну, как сидеть и ждать, если там, в городе осталась моя мамочка и брат! А Эрик? Где они?
Схватившись за водительское сиденье, пытаюсь взглянуть в лица этих мужчин, чтобы увидеть реакцию на свои вопросы. Потому что если с братом и мамой что-то случилось, то, наверное, по взглядам охранников я это пойму...
Тот, который сидит на переднем пассажирском сиденье вдруг поворачивается и наотмашь бьет меня ладонью по щеке.
Клацнув зубами, прикусываю язык и заваливаюсь назад на сиденье.
Мне даже сначала не больно совсем.
Просто жутко становится от того, что я вдруг понимаю.
Это - не папина охрана.
Ни один папина охранник никогда не посмел бы меня ударить! Никогда. Потому что даже если папы... Даже если папы уже нет в живых, то есть еще Эрик! И он придет и спустит шкуру за меня любому.
И этим двоим спустит.
Когда найдет их!
И я должна им это сказать, чтобы не смели больше делать такое!
– Мой брат найдет и убьет вас!
– кричу, глотая наполнившую рот кровь.
Переглянувшись, они начинают смеяться. Говорят что-то друг другу на смеси двух языков, из которой русских слов я улавливать всего несколько.
Щенок. Сдохнет. Тварь. Шавка. И много-много отрывистых и грубых слов на непонятном мне языке, которые звучат, как ругательства.
В голову приходит, что у меня в сумочке был телефон. И сейчас можно написать сообщение Эрику, чтобы он смог меня найти.
Шарю руками по сиденью рядом.
– Это ищешь?
– тот, что сидит на пассажирском, показывает мне мою сумку.
Отворачиваюсь к окну.
Трогаю онемевшее лицо и горящую от боли разбитую губу. Больно.
Очень хочется держаться и не плакать при них, но слезы сами вскипают на глазах. И я не могу сдержать их и не позволить бежать по щекам.
Понимаю вдруг, что надо хотя бы дорогу запомнить. Чтобы потом убежать отсюда!
Сворачиваем в лес. И, проехав около километра, за последним рядом сосен вдруг выезжаем на улицу дорогих трёхэтажных коттеджей, спрятавшихся за высокими заборами и коваными воротами.
Останавливаемся у последнего, самого большого, сделанного из чёрного кирпича. По верху забора идет, как в фильмах про тюрьму, свернутая кругами колючая проволока.
Мой мозг лихорадочно отмечает это все.
Не знаю, откуда во мне такая уверенность, но я точно знаю, что должна запоминать всё, что вижу, что это мне еще пригодится.
Ворота открываются.
Машина заезжает туда.
Мои похитители (теперь я уже не думаю, что это - охрана) тут же выпрыгивают из машины, унося с собой мою сумку.