Катюша
Шрифт:
Майор почувствовал, что окончательно запутался. Ему катастрофически не хватало фактов. То есть, как раз фактов в этом деле было предостаточно, но все они противоречили друг другу и нуждались в грамотной интерпретации. Нужен был хотя бы один свидетель, и не доброхот, вдохновенно выдумывающий показания из головы прямо по ходу допроса, а грамотный, настоящий свидетель в здравом уме и твердой памяти, лучше всего — страдающий бессонницей пенсионер с биноклем и блокнотом.
— Хватит, — сказал он вслух. — Пора домой.
Только теперь он заметил, что за окном окончательно стемнело. В конусе света, отбрасываемого настольной
“А может, это просто сердчишко начинает пошаливать? — подумал он вдруг. — Где-то я читал, что такое состояние не редкость у сердечников и свидетельствует о приближении приступа. А что, сейчас неплохо было бы полежать в больнице, только так, чтобы сильно не болело и можно было самостоятельно добраться до туалета. А Прудникова пускай ищет Колокольчиков — он молодой, здоровый, ему расти надо — и с профессиональной точки зрения, и в смысле карьеры...”
Он открыл протяжно заскрипевшую дверцу шкафа и снял с вешалки свою старенькую куртку с матерчатым верхом и видавшую виды фетровую шляпу, над которой, как ему было доподлинно известно, любили втихаря потешаться его подчиненные. И тут снова зазвонил телефон.
Это опять был Колокольчиков.
— Сан Саныч, — сказал он, трудно дыша в трубку, — не вели казнить. Нашел я этого дачника.
— Какого дачника?
— А у которого Студент со Скворцовой гостили. Ты прапорщика Мороза помнишь?
— Какого еще прапорщика? Погоди, это, что ли, тот, который под Паниным живет? Который его алиби подтверждал?
— Он самый. Дача у него в Дубовке и старый “запорожец”. “Запорожец”, между прочим, уже два дня стоит перед крыльцом дачи. Никто не видел, как он туда попал. И это при том, что в день, когда был убит Панин, прапорщик Мороз находился на службе.
— Выходит, Студент привез туда Скворцову на принадлежащем прапорщику “запорожце”, — констатировал майор. — Ну, а сам-то прапорщик что говорит?
— А он, Сан Саныч, ни хрена не говорит, — с каким-то мрачным удовлетворением сообщил Колокольчиков. — По нем. Сан Саныч, мухи ползают. Я просто диву даюсь: ну откуда в октябре мухи? А?
— Черт их знает, — сказал майор Селиванов, неторопливо усаживаясь на место и разминая очередную папиросу. — Ну ладно, рассказывай.
Глава 10
Катя вышла из магазина, нагруженная двумя большими полиэтиленовыми пакетами. Один из них она немедленно затолкала в урну, что стояла у входа в магазин. В этом пакете лежали туго свернутые джинсы и свитер — те самые, в которых она водила дружбу с Костиком. У нее было сильное желание сменить заодно и ботинки, но ботинок она пожалела — уж очень были хороши, да и новые стоили недешево, а Катя теперь, будучи отрезанной от всех источников финансирования, отнюдь не ощущала себя родственницей барона Ротшильда. Обновки пробили в ее бюджете дыру размером с Цимлянское водохранилище, залатать которую в ее нынешних обстоятельствах можно было разве что с помощью вульгарного грабежа.
Новая куртка свежо и пронзительно воняла
Зайдя в какую-то чебуречную, явно государственную, судя как по общей убогости интерьера, так и по резвому таракану, которого ей удалось засечь во время короткой перебежки от блюдца с салатом до подноса с пустыми стаканами. Катя набрала целый поднос еды и в нерешительности остановилась, отыскивая глазами свободный столик. Зал был не то чтобы переполнен, но весьма близок к полному аншлагу: за всеми столиками торопливо насыщались, пили, курили и разговаривали аборигены и гости города. Голоса, стук ложек и вилок, звон и грохот посуды в мойке, тарахтенье кассового аппарата и зычные окрики монументальных теток, стоявших на раздаче, сливались в общий невнятный гул, который вкупе с теплым влажным воздухом, пропитанным ароматами скверной кухни, дешевого табака, лизола и водочного перегара создавал неповторимую, всегда и всюду узнаваемую атмосферу, присущую только предприятиям общепита.
Пристроив свою ношу на угол столика, заставленного грязными подносами, Катя подняла темные очки на лоб и огляделась еще раз. Свободное место обнаружилось как раз напротив, у занавешенного пыльной портьерой окна. Там, положив кудлатую голову на грязный столик в опасной близости от тарелки с недоеденным чебуреком, дремал какой-то засаленный гуманоид. Рядом с тарелкой стоял граненый стакан. Поискав глазами, Катя обнаружила пустую бутылку там, где ей и следовало находиться, а именно под столом. Гуманоида обходили.
Катя неопределенно дернула плечом и решительно направилась к столику, за которым спал пьяный. Выгрузив провиант, она отнесла на место поднос и, вернувшись, обнаружила, что гуманоид пробудился к активности. Активность эта выражалась в том, что он придвинул к себе Катину тарелку с пельменями и уже нацелился туда давно не мытой скрюченной щепотью — вилку он не то проигнорировал, не то попросту не заметил.
Катя ускорила шаг и поспела к столику как раз вовремя, чтобы отвести угрозу от своей еды. Из-за неизбежной спешки, которой сопровождалось это действие, угроза была отведена чересчур резко, и гуманоид обиделся.
— Че, с-сука, за две пельмени человека убить готова? — взревел он совершенно пьяным голосом.
— Это мои пельмени, — спокойно сказала Катя. — Я за них заплатила.
— Запл-тила она, блин, — сказал гуманоид и снова полез пальцами в тарелку. — Знаем, чем вы платите...
Катя снова ударила его по руке, на этот раз немного сильнее, в то же время с интересом прислушиваясь к собственным ощущениям. Впрочем, никаких особенных ощущений она не испытывала. Было только непривычное онемение во всем теле, словно ее по уши накачали новокаином, да странная уверенность, что все происходящее — не более, чем бредовый сон, навеянный глядящей в окно полной луной.