Катья
Шрифт:
– Уйди! – слабо сопротивлялась она. – Пусти!
Он, как ей казалось, брезгливо морщась, подхватил ее на руки, внес в комнату, опустил на кровать, подняв простыню, одним движением накрыл. Сам сел с другой стороны и закурил сигарету. Ее стал трясти озноб. Она потянулась за одеялом. Он даже не повернулся, чтобы помочь. Ей захотелось ударить его, так сильно, чтобы с его лица слетела эта хмурая сосредоточенность и брезгливость. Куда исчез веселый, стеснительный, по уши влюбленный в нее Лешка из параллельного класса?! Где его обещания, что через
Сейчас рядом на кровати сидел чужой полумужчина-полумальчик, которого она обидела. Он не мог ей простить – что?! В чем она виновата перед ним? В том, что ее, тринадцатилетнюю девчонку, изнасиловал взрослый сосед по даче? И она не могла дать ему отпор? Или, может быть, ему противно, что после года его приставаний она в конце концов решилась и легла с ним постель? Но она же полюбила его! Или только казалось, что полюбила...
После пяти лет слез, ненависти и презрения к себе она так мечтала влюбиться! В кого угодно. Кому она могла признаться, что в тринадцать лет потеряла невинность?! Что встречи с соседом продолжались все лето, и какие встречи! Если бы Алексей знал, что этот взрослый любовник заставлял ее делать и делал сам, доставляя ей головокружительное удовольствие, наверняка не только презирал бы ее, а просто избил до полусмерти. Хотя бы за то, что целый год не позволяла даже обнять себя.
Катя встала, сбросив простыню, начала одеваться.
– Куда ты? – не поворачиваясь, спросил Алексей.
– Ухожу.
– Куда? Сейчас полпятого. Метро закрыто...
– Ничего, прогуляюсь.
Он продолжал сидеть спиной. Его острые лопатки, сутулые плечи, карикатурно тонкая шея, спутавшиеся на затылке птичьим гнездом темные волосы вызвали в ней отвращение и удивление. Нет, она не понимает мужчин. Не понимает, что в них вызывает жалость, любовь, нежность, презрение. Ведь Алексей плакал, когда признавался ей в любви! А как он жалобно, словно ребенок, просил поцелуя, умолял разрешения обнять ее!
И она верила ему. Как верила тому, у кого были такие горячие жадные губы, большие ласковые руки и тяжелое тело. Он ведь тоже плакал, тоже клялся, что любит и страдает от того, что развращает ее в таком юном возрасте. А через минуту, забыв о муках раскаяния, влажно целовал каждую родинку на ее шее, каждый изгиб, каждую бледную прожилку на ее животе, выступающие косточки на бедрах и особенно медленно и нежно розовую, скрытую под золотистыми колечками узенькую щель между ногами, чем приводил ее в затуманенное полузабытье...
– Я не пущу тебя, – Алексей встал между нею и дверью. – Не понимаю, куда ты сейчас идешь..
– Подрастешь – поймешь! – резко сказала Катя. – Отойди. Какая тебе разница, сейчас я уйду или позже? Все равно уйду.
– Подожди пока метро откроется, – с его лица исчезла хмурость, глаза растерянно бегали, губы дрожали.
– Нет, я хочу сейчас!
Он стал ей неприятен, хотелось поскорее выйти из душного
Она с силой толкнула его в грудь, повернув замок, открыла дверь и вышла на лестницу.
ГЛАВА 25
Утро еще только начиналось, солнце, просвечивая откуда-то издалека, обещало переменчивый весенний день. Улица Герцена сонно утопала в свежей, недавно распустившейся зелени деревьев. У соседнего дома одинокий дворник монотонно елозил метлой по асфальту. Катя с удовольствием вдохнула и выдохнула ломкий майский воздух, вздрогнув от неожиданной прохлады, несколько раз подпрыгнула, чтобы разогреться, и торопливо пошла в сторону метро.
Как замечательно чувствовать себя свободной. Никто ей не нужен. Она прекрасно проживет одна, без этих глупых мальчишек. Что он воображает о себе, этот дурак Алешка?! Она таких, как он, найдет десяток! Только и знает, что умничает, хвастается, сколько книг прочел, как его хвалил какой-то профессор за работу, которую он тому послал. Да и ни черта не умеет, тычется своей штукой куда попало, а потом – дотронулся, и готов. Вот и все удовольствие! Знал бы хоть немного из того, что умел ее взрослый сосед по даче, к которому приревновал! Тот так хорошо ее изучил, так просто и быстро делал ей приятно. Ей и себе.
Валентин. Все это время она старалась о нем не вспоминать. И почти забыла. До сегодняшней ночи.
Рядом остановилось непонятно откуда взявшееся такси. Усталый, заросший ночной щетиной шофер лет пятидесяти, высунувшись в окно, спросил:
– Куда ехать?
– На «Сокол».
– Далеко, – задумчиво почесал затылок, посчитав что-то и мельком глянув на часы, предложил: – Четыреста рублей.
– Ой, как дорого. Ну ладно, только у меня с собой денег нет, но если вы подождете, я поднимусь домой и возьму...
– А не обманешь? – он добродушно улыбнулся.
– Ну зачем же? – Катя открыла дверь и довольная села на заднее сидение. – Можем вместе к дверям моей квартиры подойти.
Таксист, не отвечая, тронулся с места.
– Откуда ты в такую рань? В твоем возрасте девочки должны спать, – все так же добродушно поинтересовался таксист.
– У друга была.
– А родители тебе разрешают? Я вот своей... Тебе сколько? Семнадцать, восемнадцать?
– Двадцать, – соврала Катя.
– А моей девятнадцать, но я ей все равно не разрешаю позже двенадцати домой возвращаться. Если опоздает, я ей такое устраиваю...
– У вас выпить есть что-нибудь? – прервала его Катя.
Таксист внимательно посмотрел на нее в переднее зеркало и деловито спросил:
– А что ты хочешь?
– Все равно, – ей действительно было все равно, хотелось хоть на секунду заглушить обиду.
Он молча протянул ей начатую бутылку водки.