Каторгин Кут
Шрифт:
– Ты, дядька Михайло, думай, чего говоришь! Я терплю покудова, но и у меня терпение конец имеет! – рявкнул урядник, – Мне лучше знать, чего с такими как этот твой Степан делать!
Указав Степану на скамью рядом со старостой, урядник раскрыл измазанный сажей и пахнущий гарью мешочек с монетами, и стал аккуратно складывать их в стопки, записывая всё на бумагу. Когда всё было посчитано, Баланов повертел в руках медную монету, которая закатилась за лист и ни в одну стопку у него не попала, подозвал к себе Степана и отдал ему медяк:
– На,
Степан молча смотрел в бегающие глаза урядника и молчал. Что сказать, какая вера у такого человека, как этот Баланов, к его клятвам…
– Вон, можешь поглядеть, какую «награду» мне Микитины молодцы подарили, – Степан наклонил голову и показал шрам на голове, – Такая клятва тебе подойдёт?
Вместе со старостой они молча покинули избу и вышли на двор, где их дожидался старостов сподручный, высокий и крепкий Антип. Степановы щёки горели, душа клокотала, а в руке он сжимал поданный урядником медяк.
– Где тут церква у вас? – спросил он у старосты.
– А тебе зачем? – Михайло Пантелеевич и сам был бледен и хмур после встречи с урядником.
– Деньгу отдам на жертву. Пусть не много, а всё, что есть. Что в остроге пребываючи своим потом заработал, вот этот медяк и есть. Бог примет.
Староста молча свернул в переулок, ведущий к местной рубленой церковке, и махнул Степану рукой, чтоб тот шёл за ним.
Глава 14.
На утро после того дня, когда Степану вместе с сыновьями деда Архипа довелось помогать на пожарище, они собрались и отправились дальше, по своему делу в Елашиху, где их ждала работа. Степан сидел на санях молча и не вступал в разговор Макара с братом Ефимом, которые живо обсуждали происшествие в Ярмилино. На душе было тяжко.
До Елашихи оттуда было недалече, дорога была езженая и резвый мерин шустро перебирал мохнатыми копытами, взметая тонкую пелену снега, только чуть покрывшую землю. Муторно было у Степана на душе. Да и что сказать, как тут не тужить, коли ещё и половины пути он не прошёл до своей родной сторонки, а уже вона какие приключения свалились на его голову… Эдак то и вовсе немудрено живому до родной Сосновки не добраться! А ведь и верно говорили острожники из бывших, что по выходу с острога оставались жить там, в Солонцах. Никто их здесь не ждёт, все смотрят косо, и никто тебе не поверит, ни единому твоему слову…
– Что, Степан, пригорюнился? – спросил дед Архип, – Иди-кось, вожжи возьми, а то у меня старые кости озябли. Ветер-то вона какой, руки окоченели…
Степан очнулся от своих дум, словно проснулся. Макар с Ефимом дремали, привалившись друг к дружке и мерно покачивались в такт шагам пегого мерина.
– Ты эту кручину на душе не держи, мил друг, – распознав Степановы терзания, сказал дед Архип, – Урядник этот… Баланов, человек глупый, не о том думает,
– А что за работа-то, дедо? – спросил Степан, принимая из жилистых рук деда Архипа угощение, – И почто он, барин-то этот, своих в работы не берёт, Елашинских? Ведь поди ж и там мужики есть, кто плотничает не худо.
– А то! Знамо дело – есть. Да барин-то этот… из бывших, папенька евойный почитай шесть деревень крепостных тут получил в приданое за женой-то. А после вона как, вольную всем царь-батюшка подписал. Наш-то барин молодой дюже сердился на это, а что поделаешь?! Приказчика приставил, ох и лютого, а мужики елашинские того на вилы… Да, были времена… Ну вот, молодой-то барин на Елашинских теперя зуб имеет, и в работы их не берёт. Он за зиму отседова в город уезжает, там у их дом большой, вот и зовёт, чего в его отсутствие поправить надобно в усадьбе. Меня с сынами третий раз зовёт, староста Елашинский меня хорошо знает.
– Поди их разбери, городских-то, – сказал проснувшийся Макар и слышавший разговор, – А наше дело работу справить, тем более что платить барин не скупится, и то хорошо. Ты, Степан, приляг, поспи, я посижу. А то у тебя дюже вид уставший.
Степан лёг на солому и поплотнее закутался в лошадиную попону. Осенний злой ветер сердито метался в верхушках елей и гонял сероватые облака. Не отпускала тоска, так и томила душу, и никак Степан не мог от неё отделаться, так и задремал, в горькой думе.
Елашиха оказалась довольно большим селом, не в пример Погребцам или Ярмилино. Одна улица даже была вымощена камнем, теперь припорошенным снежной позёмкой, она тянулась до самой усадьбы с широким двором перед каменным домом со множеством построек по двору.
Работы им отрядили много, дед Архип даже сперва чуть повздорил с местным старостой, худым и бледным мужиком средних лет, который и своих знакомцев тоже отрядил на работу в усадьбу.
– Ты, Пантелей, почто сразу не сказал, что здеся работы на неделю, – ворчал дед Архип, – Я домовничать Николая оставил, сказал – ворочусь третьёго дня.
– Да что ты, Архип Гаврилыч, твои робяты справные, за три дни и управят! – ускользая глазами от сердитого дедова взора отвечал елашинский староста, – Не боися, что дак и мои подсобят.
– Подсобят, как же! – ругался дед, – О прошлом годе так пособили, переделывать пришлося!
Поругался дед Архип, да не обратно же ехать. Так и ходили на работу в усадьбу до свету, работали, пока можно было хоть что-то видеть в сумерках, но Степану нравилось, и он не жалился на судьбу. Кормили справно, а сродник деда Архипа, у которого разместились на постой, мужик был душевный и щедрый, потому к возвращению с работы всегда был готов самовар.