Каторгин Кут
Шрифт:
– Ладно, чего зря языками чесать, – вздохнул Ефим, – Давайте приступать, чего там старшой назначил. Вон, амбар ещё дымит, как бы не занялось.
– Растащим гарь, – сказал Осип, – Амбар залить можно, а может и тоже раскидать придётся. Ох, ох…
Ярмилинские мужики снова собирались у пожарища, тут и староста явился, Михайло Пантелеевич Родин, мужчина в летах, суровый и немногословный. Фросино хозяйство своей «спиной» выходило на другую улицу, и теперь было опасение, что случайная искра из тлеющих брёвен порушенной избы случайно попадёт на соседние постройки. Потому и собрались,
Степан всё никак не мог успокоить свои мысли. Орудовал топором рядом с Макаром, а сам всё силился вспомнить то, что никак не шло на ум, а лишь витало где-то рядом.
– Сестра Фросина пришла, Дарья, – сказал Осип, подавая Степану крюк, – Цепляй бревно, я утащу. Вона стоит, бледная вся… Эх, горе, горе. Скотину с хлева успели вывести, вот Дарья с робятами своими к себе на двор угнала. А хлев погорел, почитай половины нет, тоже надоть растаскивать да лить…
К ним подошёл дед Архип, который до сего разговаривал со старостой, лица обоих мужчин были хмуры, и Степан слышал, как они поминали Микиту и его шайку.
– В Уезд наши бумагу писали, да и сами отрядили гонца, – говорил староста, – А ответа до сей поры ждём, и дождёмся ли… Придётся самим дозор выставлять, при таком разе! В церкву давеча икону привезли, оклад богатый, вот и я опасаюсь, кабы не позарились… Для таких Бога нет, им икона – это золото да каменья, а не святой лик!
«Хлев… хлев…, – почему-то думал Степан, цепляя крюком обгоревшее и ещё чуть дымящее бревно, – Про хлев Захарка говорил!»
Он передал крюк Осипу, вытер руки о порядком уже замазанный сажей старый Ефимов зипун и пошёл разговаривать с дедом Архипом и старостой. Разговор длился недолго, выслушав Степана, староста ещё сильнее нахмурился и то и дело горестно хлопал себя по бокам. После они с дедом Архипом пошли говорить с высоким здоровым мужиком, кем уж он был – Степану не доложили.
После, растаскивая головни по жидкому снегу, сбитому с землёй ногами работающих на пожарище людей, Степан видал, что староста с двумя мужиками направился в полуобгоревший хлев. Довольно времени спустя староста вышел оттуда и поманил к себе Степана:
– Может, ослышался ты, или приблазнилось?
– Может и ослышался, – кивнул Степан, – Соображал я плохо, конечно, но покуда всё, что я помню так и сталось. Ты уж не серчай, дядько Михайло, я как есть, так и сказал. Может и приблазнилось, того я не ведаю.
– Что ты, за что серчать, – отозвался Михайло Пантелеевич, – Тебе, Степан, и так досталось, да Бог миловал, видать есть у него на тебя свой промысел.
Из хлева вышел тот самый, высокий и плечистый мужик, подошёл к старосте и что-то шепнул ему в самое ухо. Староста нахмурился сильнее, лицо его потемнело, и покачав головой, он сказал Степану:
– Пойдём-кась, мил друг, до урядника. Поговорить надо. Только сперва скажись Архипу, чтоб тебя не потерял.
У Степана внутри похолодело, хоть и не сделал он ничего дурного, а всё же бывший каторжник… таким веры нет, потому как такие как он сам теперь по болотам и бродят.
Пока шли к избе, где заседал приехавший с Богородского по случаю пожара
– Прав ты был, суму немалую в хлеву сподручный мой отыскал. В стропилах запрятали, так-то, – негромко гудел староста, – Вот теперь только мне ещё сильнее боязно, кабы не пришли за сумой-то… Поди ведь догадывались, что добро спрятано. Но сперва видать прятали в одном месте, а после поглыбже утаили. Видать он, который к Фросе хаживал да с тут и смерть сыскал, и вправду был из тех, кто по болотам бродит…
Урядник Савелий Баланов, высокий худой мужик, сидел за столом у оконца и что-то усердно писал на бумаге. Бабка Марфа, хозяйка избы, тихо сидела у печи, сложив руки на коленях и смотрела на гостя. Увидев вошедшего старосту, Баланов недовольно поморщился, явно не желая никаких вестей.
– Что у тебя, Михайла Пантелеевич? – спросил он, – Я ужо написал всё, чего ещё у вас тут стряслося!
Староста молча кивнул бабке Марфе, чтобы не мешалась мужицкому разговору, та поспешно встала и скрылась за дверь, накинув шаль. Родин сел на лавку, утёр лицо своей же шапкой и положил на стол перед урядником грязную суму, тяжело звякнувшую о деревянную столешницу.
– Это ещё чего?
– Нашли в хлеву. Видать этот Прохор, который с Ефросиньей-то погиб, схрон сделал себе. Да видать из ентих был, вот и спрятал уворованное! А доискаться нам Степан Кузнецов помог, я его с собой привёл, на дворе ожидает.
– Ну, так зови, – недовольно пробурчал урядник, – Чего ждёшь! Мне видать от вас не убраться! Не одно так другое!
Обо всём, что было со Степаном с того самого момента, как он покинул острог, урядник расспросил его очень подробно и попросил повторить рассказ несколько раз. Всё задавал и задавал одни и те же вопросы так, что даже староста Родин уже начал тяжело вздыхать и недовольно поглядывать на непонятливого урядника. А Степан понимал, что урядник нарочно спрошает, ждёт, что Степан собьётся и обнаружит неправду.
– Так сколько, ты говоришь, они у тебя уворовали там, на болоте, когда оглушили-то? – в голосе урядника слышалась насмешка.
Степан нахмурился, но лгать не стал и назвал сумму, которую он нёс с собой. Баланов рассмеялся, жидкая его бородёнка задёргалась, кадык на тощей шее противно задёргался.
– Сколько-сколько? Это где же, в каком остроге у нас так хорошо плотют, а? Откудова у острожника такие деньги, скажи? Вот ты ври, да не завирайся! Думаешь, я тебе сейчас с этой сумы отсчитаю, сколь ты сказал, и тебе уворованное верну?!
– Нет, я про это не думал. Ты меня спросил – я тебе ответил! А денег этих мне не надо! – хмуро ответил Степан, – Эти деньги слезами да кровью человеческой политы, да смерть на них!
– Ты, Савелий Яковлевич, лишку дал! – хмуро сказал староста, – Пиши давай, что положено, да нас отпускай! У человека своих делов полно, а что он с острога, так он свою вину отплатил! Мы и так их с Архипом Гаврилычем задержали, чтоб подмогли на пожаре, а ты… Пиши свои бумажки, считай, сколько принесено тебе, и нас отпущай! А что человеку его добро вернуть – так то справедливо было бы, но ты же… у нас не для того поставлен!