Катерина
Шрифт:
нашла, что искала...
Над прудом повеял ветер,
и следов не стало.
То не ветер, то не буйный,
что дубы ломает,
то не горе, то не злое,
что мать умирает,
пусть
навек приютила —
слава добрая осталась,
осталась могила.
Пусть насмешкой сиротину
люди в сердце ранят —
он поплачет над могилой,
вот и легче станет.
А тому на белом свете —
что тому осталось,
от кого отец отрекся
и мать отказалась?
Что подкидышу осталось?
Слезы да тревоги,
да еще песок сыпучий
на большой дороге.
На что ему эти брови —
чтоб его узнали?
Подарила их, не скрыла...
Лучше б полиняли!
V
Шел кобзарь в далекий Киев,
шел и сел дорогой.
Тут же, с нищенской сумою,
мальчик чернобровый.
Головой на
дремлет, засыпает.
А тем временем Иисуса
кобзарь напевает.
Кто проходит, тот не минет —
грош иль бублик кинет;
кто — слепому, а девчата —
тому сиротине.
Чернобровые дивятся:
«Голый, босый, хилый.
Мать дала такие брови —
счастье дать забыла!»
Едет пышная карета
в Киев шестернею,
господин сидит в карете
со своей семьею.
Вот она остановилась
перед бедняками.
Подбежал Ивась к оконцу,
замахал руками.
Ивасю бросает деньги
молодая пани.
Глянул пан — и отвернулся
сразу от Ивана.
Он узнал и эти брови,
он узнал и очи...
Повстречал родного сына,
только взять не хочет.
«Как зовут?» — спросила пани.
«Ивась».— «Какой милый!»
Кони тронулись, и пылью
бедняков покрыло...
Посчитали, что собрали,
потихоньку встали,
помолилися на солнце,
пошли, зашагали.