Катерина
Шрифт:
Отчего ж одна ты?
Где жених запропастился?
Куда делись сваты?
Все в Московщине. Ступай же,
там проси защиты,
а о матери родимой
людям промолчи ты.
Знать, в несчастную годину
тебя породила.
Коли б знала, что случится,
лучше б утопила...
Не увидела б ты горя,
не была б несчастной...
Дочка, доченька родная,
мой цветочек ясный!
Словно ягодку на солнце,
я тебя растила.
Дочка,
что ты натворила?..
Что ж... ступай в Москву к свекрови!
Так уж, видно, нужно,
мать послушать не хотела —
будь хоть ей послушна.
Поищи ее да с нею
там и оставайся.
Будь довольной, будь счастливой
и не возвращайся,
не ищи дорог обратных
из дальнего края...
Только кто ж меня схоронит
без тебя, родная?
Кто поплачет надо мною,
над старухой хилой?
И калину кто посадит
над моей могилой?
Кто молиться будет Богу
о душе, о грешной?...
Дочка, доченька родная,
мой цветочек вешний!..
Что ж... иди!»
И пошатнулась,
в путь благословляя:
«Бог с тобою!» — и упала,
словно неживая...
«Уходи! — прибавил старый —
что остановилась?..»
Зарыдала Катерина,
в ноги повалилась:
«Ой, прости ты мне, родимый,
что я натворила!
Пожалей свою Катрусю,
голубь сизокрылый!»
«Пусть Господь тебя прощает,
пусть жалеют люди!
Молись Богу и — в дорогу!
Отцу легче будет».
Еле встала, поклонилась,
пошла за ворота;
и остались в старой хате
старики сироты.
В тихом садике вишневом
помолилась Богу
и взяла щепоть землицы
с собою в дорогу.
«Не вернусь я в край родимый,
Катря говорила, —
мне в чужой земле чужие
выроют могилу.
Но пускай своей хоть малость
надо мною ляжет
и про горькую судьбину
людям пусть расскажет...
Не рассказывай, не надо,
где б ни закопали,
чтоб меня на этом свете
злом не поминали.
Ты не скажешь... Он вот скажет,
кто его родная!
Где ж мне, где искать приюта,
матерь пресвятая?
Знать, найду приют навеки
под тихой водою.
Ты мой тяжкий грех замолишь
в людях сиротою,
без отца!..»
Идет Катруся.
Заплаканы очи;
голова платком покрыта,
на руках — сыночек.
Вышла в поле — сердце ноет,
назад оглянулась —
поклонилась, зарыдала,
в слезах захлебнулась.
Стала
у дороги пыльной.
Как роса ночная, слезы
полились обильно.
И не видит за слезами
света Катерина,
только крепче прижимает
да целует сына.
А сыночек-несмышленыш
не знает заботы:
ищет пазуху ручонкой
да лепечет что-то.
За дубровой солнце село.
Наступает вечер.
Повернулась, зашагала
далеко-далече.
В селе долго говорили,
долго рассуждали.
Только тех речей родные
уже не слыхали...
Вот что делают на свете
людям сами ж люди!
Того вяжут, того режут,
тот сам себя губит...
А за что? Господь их знает!
Глянешь — свет широкий,
только негде приютиться
людям одиноким.
Одному даны просторы
от края до края,
а другому — три аршина,
могила сырая.
Где ж те добрые, которых
день и ночь искали,
с кем хотелось жить на свете?
Пропали, пропали!
Есть на свете доля,
а кто ее знает?
Есть на свете воля,
где ж она гуляет?
Есть люди на свете —
в золоте сияют,
кажется, богаты,
а доли не знают —
ни доли, ни воли!
С бедой породнятся —
жупан надевают,
а плакать стыдятся.
Так берите ж злато,
богачами станьте,
а горькие слезы
для меня оставьте.
Затоплю недолю
горькими слезами,
затопчу неволю
босыми ногами!
Тогда я и весел,
богат и доволен,
когда мое сердце
забьется на воле!
III
Кричат совы, спит дуброва,
звездочки сияют.
У дороги в свежих травах
суслики шныряют.
Люди добрые заснули,
ночка всех покрыла —
кого счастье, кого горе
за день утомило.
Собрала всех, уложила,
словно мать, колышет...
Где ж Катруся приютилась,
под какою крышей?
Может, сына забавляет
в поле под копною?
Или прячется от волка
в лесу за сосною?
Брови черные, вам лучше б
вовсе не родиться,
коль такое горе с вами
может приключиться!
Что-то дальше будет с нею?
Горе, горе будет!
Ждет ее песок сыпучий
да чужие люди.
Ждет ее зима да вьюги...