Катастрофа
Шрифт:
Лаваль яд принял, но бдительные стражники желудок промыли и скрюченного от резей старика потащили расстреливать.
Поскольку бывший премьер-министр стоять не мог, то его усадили на стул и расстреляли в сидячем положении: полдюжины здоровых мужиков в военной форме пальнули из ружей.
Приговорили к смерти и бывшего командующего тулонским портом и тамошней эскадрой адмирала де ля Борда. Приговор был несправедлив, ибо именно адмирал спас от гитлеровцев часть французского флота. (К счастью, возмущение и заступничество боевых товарищей адмирала в последний момент спасли его
То и дело засыпавший на собственном процессе Петен тоже был приговорен к смерти. Но расстрел милостиво заменили пожизненным заключением. Герой Франции времен первой мировой войны, малость не дотянув до собственного столетия, умрет в крепости в 1951 году. Неразлучно по своей воле с ним пребывала его старенькая жена.
Других, менее знаменитых и заподозренных убивали без суда и следствия. Французы уничтожали французов. Таких жертв, по некоторым сведениям (Г. Озерецкий и др.), «набежало лишь до августа 1945 года приблизительно 100 тысяч!». Дикую оргию самосудов мало-помалу ввел в русло юридических норм генерал де Голль.
Очевидец писал: «После освобождения Парижа ловили женщин, имевших сношения с немцами. Им заламывали руки за спину, стригли волосы и мазали лицо красной краской. На квартире у них все разбивали». Фашизм наоборот!
Повсюду, где появлялись «красные освободители» — на Балканах, в Прибалтике, в Центральной Европе, они первым делом после уничтожения нацистов принимались за бывших соотечественников. Их по-домашнему арестовывали на улицах, брали на квартирах — так же, как это привычно делалось где-нибудь на Лиговке в Питере или у Красных ворот в Москве.
Могучая десница родного НКВД умело выбирала из всего мирового российского рассеяния практически всякого, с кем надо было свести счеты. Лояльные союзники старательно помогали Сталину. Выдавали на смерть даже тех россиян, кто родился на чужбине и в СССР никогда не жил.
В мае 1945 года в австрийском Юденбурге англичане передали советскому командованию целый казачий корпус — около 45 тысяч человек. Казаки готовы были погибнуть, но большевикам не сдаться. Англичане обманом их разоружили и отдали на кровавую расправу.
Союзники, словно спеша друг перед другом продемонстрировать преданность Кремлю, выдавали русских из Италии, Германии, Австрии, Франции, Швеции, Норвегии, Дании.
И пусть читатель не заблуждается: сталинские расстрелы и концлагеря ожидали не только тех, кто оказался на стороне Гитлера, но и тех, кто сражался… против фашизма.
* * *
В июне 1946 года русскую эмиграцию всколыхнул указ:
«Правительство СССР приняло решение, дающее право каждому, кто не имел или потерял гражданство СССР, восстановить это гражданство и таким образом стать полноправным сыном своей Советской Родины… В годы Великой Отечественной войны большая часть русской эмиграции почувствовала свою неразрывную связь с советским народом, который на полях сражений с гитлеровской Германией отстаивал свою родную землю».
Во всех странах, где были русские эмигранты, многие из них пожелали перейти в советское гражданство. Лишь в одной Франции советское гражданство получили 11 тысяч человек. Из них две тысячи отправились на родину.
Почти
2
Но были исключения — когда фигура «возвращенца» была заметной или ему удавалось сохранить тесные связи с Западом. В Кремле боялись огласки.
К таким исключениям относился и Сосинский, обосновавшийся в конце концов на Ленинском проспекте в Москве. Мне доводилось бывать в его крошечной квартирке, где вокруг гостеприимного и вечно жизнерадостного хозяина толпились известные писатели, актеры, художники, космонавты.
Вот отрывок из его рукописных воспоминаний:
«Перо мое сейчас обливается кровью. Молчать я не в силах:
…Организация эта называлась «Военная миссия СССР по репатриации». Помещалась она в Париже на улице Генерала Апперта, в доме 4. Начальником миссии был подполковник Алексеев.
Из первых встреч с ним помню такую сцену в его кабинете, украшенном портретом Сталина.
Молодая, весьма красивая женщина с возмущением говорила:
— В фильме «Цирк» нам доказывали, что мы можем полюбить любого — желтого, черного, любого иностранца. Это что — пропаганда?
— Да, пропаганда. Вы должны вернуться в СССР без мужа.
— А я без него не поеду.
— Поедете. Если нужно, силой отправим. У нас на такой случай есть договор с Францией. Изменников родины мы не очень жалуем.
…Думаю, что такие сцены разворачивались здесь раз сто в день. Москва слезам не верит.
Что-то с тех пор у меня дрогнуло в сердце. Я себе так ясно представил, как мои ребята, столько лет подвергавшиеся издевательствам немцев, в страшном плену томительно ждали конца войны, ждали, не сложив руки, возвращения на любимую мачеху- родину, для которой они пожертвовали всем, а многие и жизнью своей, как Антоненко, Ковалев, Ершов, Красноперов, как они, бежав из плена (дело нелегкое), яростно боролись с фашистами — и вот финальная награда: «Изменники родины!»
Помню Васёва, который на радостях, по случаю столь долго желанной победы, заказал себе в Париже (я с немалым трудом раздобыл ему денег на это) мундир советского лейтенанта (в таком чине он попал в плен, само собой разумеется, в составе целой армии, окруженной немцами, — для этого не надо было быть тяжело раненными в бою, как мы все привыкли рапортовать своему начальству). Васёв прикрепил к своей груди военный крест, которым наградил его Леклерк.
Мы отпраздновали такое событие в жизни Васёва не где- нибудь, а в очень дорогом ресторане «Русский медведь», где я не раз до войны бывал с Бабелем.