Катастрофа
Шрифт:
— Хочу напечатать сборник избранных стихотворений. Нет, не теперь, через год-другой…
Мережковский нехорошо, не по-доброму посмотрел на Бунина, а Гиппиус вытянула в улыбке синие губы:
— Конечно, напечатайте! Вы поэт опытный…маститый.
Мережковские смертельно завидовали успехам Бунина. В эмиграции он оказался самым знаменитым, притом — как-никак! — был академиком. (Увы, в современных нам списках «вечных» имя Ивана Алексеевича мы не находим. Легко предположить, что в свое время он был лишен этого звания теми деятелями от науки, которые носили
Дмитрий Сергеевич, как всякий пишущий, почитал самого себя самым талантливым и великим. Его действительно много издавали, много переводили.
И вот пронесся слух: кого-то одного — Бунина или Мережковского— хотят выставить кандидатом на Нобелевскую премию.
Поэтому темнели лица супругов-литераторов, когда появлялся новый рассказ Бунина, выходила новая книга или появлялась восторженная рецензия.
«Избранные стихотворения» увидят свет лишь в 1929 году в издательстве «Современные записки» — 237 страниц, отпечатанных на отличной бумаге изящными крупными шрифтами. В сборник кроме старых войдут два десятка новых стихов.
Книга окажется весьма удачной, быстро раскупится. Гиппиус, естественно, отзовется ругательной рецензией.
Слава Бунина станет все время расти, дарование Мережковского— заметно чахнуть.
Мережковский, застенчиво растягивая в улыбке липкие губы, обратится с анекдотическим предложением:
— Иван Алексеевич, давайте составим нотариальное соглашение: в случае присуждения премии Нобеля одному из нас поделим ее, так сказать, по справедливости, то бишь поровну.
Бунин не выдержал, невежливо расхохотался:
— Что же это мы, того, неубитого медведя… ох, не могу…
Отдышавшись, принял уморительно смиренный вид:
— На ваш капитал, Дмитрий Сергеевич, никогда не посмею посягнуть. Да и кому же еще нобелевский миллион, только вам! И нуждаетесь вы сильно…
И дальше Бунин поступил с Дмитрием Сергеевичем несколько жестоко. Он таинственным шепотом произнес: — А мне теперь и деньги не очень-то нужны.
Мережковский встрепенулся:
— Почему?
— Никому не скажете? Я от всех скрываю, а то просить начнут…
— Слово даю! — Мережковский весь заходил ходуном.
— По национальной лотерее я выиграл двести тысяч! Возле Нотр-Дам купил один билетик, и вот…
Мережковский побледнел, зашатался. Бунин еще раз попросил:
— Только — ни слова!
В тот же вечер звонили Цетлины, Алданов, Куприн, еще кто-то:
— Поздравляем с крупным выигрышем!
Но самое забавное произошло недели через две. Случайно встретив Бунина в одной из редакций, Мережковский подлетел к нему:
— Иван Алексеевич, я что подумал: вы теперь с деньгами, вам тем более следует подписать соглашение…
Бунин строго посмотрел на просителя и наставительно произнес:
— Никак нет-с, любезнейший Дмитрий Сергеевич! Ведь деньги к деньгам идут. Так что нобелевскому миллиону прямой резон— на мой счет, к двумстам тысячам.
Взгляд Мережковского пылал ненавистью. «
Впрочем, народная примета в случае с Буниным не оправдалась. Когда мальчишка-посыльный принесет на виллу «Бельведер» в Грасе телеграмму о
Впрочем, до этого крутого поворота судьбы Бунину придется хлебнуть лиха, испить из горькой чаши изгнанничества.
Весь русский народ нес крестные муки — и те, кто оставался на родной земле, и те, кто пребывал на чужбине.
* * *
По Парижу ходила горькая шутка, пущенная Буниным:
— Большевики до той поры будут бороться за счастье народное, пока не уничтожат весь народ.
ГРОБ РАЗВЕРСТЫЙ
1
Когда захлебнулись в крови последние защитники Кронштадта, по всей Руси необъятной полыхали мужицкие бунты. На Семерном Кавказе комбриг Ершов отчаянно сражался с большевистскими подразделениями. Не успокаивалась исстрадавшаяся Украина, по ее широким просторам носились тачанки повстанцев. Полыхало Ишимское восстание. Но выше всех взметнулось пламя Поволжского бунта, где тысячи мужиков преданно поддерживали атамана-мстителя Антонова.
Главным «специалистом» по удушению мужицкого анархизма стал 28-летний барин М.Н. Тухачевский. Вопреки рекомендациям В.И. Ленина — вполне, впрочем, декларативным: «против народных масс репрессий не применять, а выявлять зачинщиков», Тухачевский переводил всех под корень, зажигал села с двух сторон, безвинные дети и бабы падали под шашками рядом с их отцами и мужьями, доведенными до отчаяния поборами и схватившимися за вилы.
Но вот газеты сообщили: «Конец антоновским бандам». Говорят, что, когда курсанты Тухачевского вели мужиков на расстрелы, обреченные тянули заунывную песню:
Что-то солнышко не светит, Коммунист, взводи курок. В час последний на рассвете Расстреляют под шумок. Ох, доля, неволя, Могила горька…Народ стонал от ран, от тифа, от голода, от бесправия…
Ленин, кажется, первым из кремлевских вождей понял: вопреки учению великого Маркса, надо переложить руль государственного корабля вправо. Самый образованный и самый дальновидный среди партийной верхушки, он еще весной восемнадцатого года начал разрабатывать пути экономической ретирады. Но во время гражданской войны было не до маневров, задача стояла куда насущней — уцелеть. Тогда торжествовал военный коммунизм с его примитивно-разбойничьей формулой: «Твое — это мое, берем чужое как свое!»