Катализатор

Фильчаков Владимир

– Что же ты остановился?

– Да-да, идем.

Я иду, а сам с тоской думаю, что развелись с Люсей мы из-за тещи. Ну, не совсем из-за нее, но на восемьдесят процентов. Я, конечно, не лучший в мире зять, далеко не лучший. Но и не худший! Но Анна Дмитриевна вбила себе в голову, что ее дочь достойна большего. Может быть, она и права. Все мы достойны большего...

– Послушай, - сказал я неуверенно.
– А давай сегодня не пойдем домой. Пойдем в какой-нибудь ресторанчик. А?

– Ресторанчик?
– Люся остановилась.
– У тебя что, появились деньги?

– Деньги?
– Я растерянно похлопал по карманам, нащупал портмоне.
– Да, у меня завелись деньги. Я приглашаю

тебя в ресторан. Идем?

– Но мама же ждет...

– А мы ей позвоним.

– Откуда? Где ты найдешь исправный телефон-автомат?

Люся, Люся. Ты и не знаешь, что после развода я стал гораздо больше зарабатывать и могу позволить себе сводить жену в ресторан. И сотовый телефон у меня имеется, так что автомат нам ни к чему.

– Знаешь, - она зябко повела плечами, хотя было совсем не холодно.
– Давай как-нибудь в другой раз. Сегодня у мамы борщ. И котлеты. Она так старалась, а мы вдруг возьмем и не придем.

– Да-да, конечно. Послушай, - теряя последнюю надежду, сказал я просительно.
– А давай скажем, что не можем прийти на обед? Что на работе запарка какая-нибудь...
– Она так посмотрела на меня, что я смутился и пробормотал: - Извини. Я сморозил глупость. Идем, что же делать.

Разве я не помнил о том, что в моей жизни, кроме Люси, была еще и ее мать? Помнил, конечно. Но вот так оказаться снова лицом к лицу с человеком, который, как казалось, навсегда ушел из твоей жизни - не слишком ли это? Еще не поздно придумать какую-нибудь причину, отказаться идти домой... Но Люся обидится. Она часто обижается на меня по каждому поводу...

Но ведь вы и так разведетесь, какая разница - обидой больше - обидой меньше? 'Ты никогда не считался с женщинами, которые были рядом'. Это Люся сказала совсем недавно. Так нельзя. Не стоит обижать женщину, которая рядом. И потом - разве это не шанс? Ведь можно еще все исправить, вернуть угасающую любовь...

– Ты молчишь и молчишь, - неожиданно сказала Люся, и я вздрогнул.
– О чем ты думаешь?

– О тебе, - не задумываясь, ответил я.
– Я не вру! Честное слово!

– Ну, и что же ты обо мне думаешь?

Я помолчал немного. Она терпеливо ждала.

– Я люблю тебя.

Она засмеялась, потом заглянула мне в глаза, увидела в них что-то такое, что заставило ее оборвать смех. С натугой выдавила:

– Я тоже тебя люблю.

Я только вздохнул. Мы уже входили в подъезд. Поздоровались с консьержкой, вошли в лифт. Дом был добротный, сталинский, на лестничных площадках стояли кадки с растениями и никогда не валялись окурки и одноразовые шприцы. Я снова вздохнул. У самой двери задержался, сглотнул тяжелый комок, представляя, что сейчас увижу Анну Дмитриевну. Закрыл глаза.

За дверью послышались тяжелые шаги, и столь знакомый голос спросил:

– Кто там?

– Это мы, мама, - ответила Люся.

Я напрягся, сделался просто деревянным каким-то, и когда дверь приоткрылась, не в силах был поднять глаза. Мне хотелось убежать, спрятаться в уголок и тихо дрожать, шепотом читая молитву.

– А, голубки, - ласково запела Анна Дмитриевна.
– Проходите, проходите.

Я вошел, и мне, все-таки, пришлось посмотреть на тещу, когда она сказала:

– Здравствуй, Витенька.

Я поздоровался неровным голосом. Анна Дмитриевна - тучная женщина очень маленького роста. Волосы у нее всегда стянуты в тугой узел на затылке и всегда окрашены в густой черный цвет. На ней домашний халат с желтыми леопардами, стянутый поясом с кистями, на ногах толстые серые чулки и теплые домашние туфли.

Ладно, подумал я. Хоть наемся как следует, этим и компенсирую все отрицательные эмоции. Готовит теща просто изумительно, в этом деле ей нет равных.

Квартира

у нас... Да, я сказал 'у нас'. Точнее, БЫЛА у нас. Потому что после развода ее разменяли, как я не отказывался, как ни уговаривал. Квартира у нас была в старом стиле, с высокими потолками, широкими окнами и толстыми рамами. Мебель тяжелая, прочная и, конечно же, натурального дерева, не то что современная из прессованных опилок. В столовой стоял дубовый стол на массивных резных ногах, крытый белоснежной скатертью, тяжелый буфет с фигурками зверей, наполненный посудой из старинного расписного сервиза. С потолка свисал литой чугунный светильник с огромным матовым плафоном. На скатерти возвышалась фарфоровая супница с синим соколом на пузатом боку, стояли три прибора. Анна Дмитриевна открыла супницу, и по столовой поплыл чудесный запах украинского борща. При виде золотисто-красной жидкости, в которой плавали маленькие кружочки моркови, пассированный лук и помидоры, я непроизвольно сглотнул и почувствовал, что чрезвычайно голоден, будто не ел две недели. Уже за один борщ я должен был любить свою тещу! Что ж мне, идолу, нужно было от жизни?

Люся принялась рассказывать что-то про своих оболтусов, которые доставляют ей столько хлопот, я же исподтишка разглядывал тещу. Крупный нос, густые брови, уголки толстых губ, оттянутые книзу, короткие пальцы, в один из которых навеки врезалось узкое обручальное кольцо. Она редко улыбается, и я подозреваю, что из-за меня. Я не пара для ее дочери. Не о такой партии для Людмилы она мечтала, совсем не о такой.

После наслаждения борщом предстояла гастрономическая оргия в виде котлет с картофельным пюре. Кто ел картофель, сваренный в молоке со сливочным маслом; кто ел котлеты с рубленым луком, мягкие и нежные, из смеси свинины и говядины, обвалянные перед жаркой не в сухарях, а в муке, тот поймет, что испытал в жизни одно из величайших наслаждений - наслаждение вкусом. На десерт Анна Дмитриевна подала чай с ванильным печеньем собственного изготовления.

Вкусив такой еды, очень хорошо понимаешь старорежимных помещиков, которые после обеда имели обыкновение вздремнуть часок-другой.

Люся ушла на кухню мыть посуду, а мы с тещей остались наедине. Мне совсем не хотелось ссориться, выяснять отношения, но это была традиция, которой Анна Дмитриевна неукоснительно придерживалась.

– Ну-с, молодой человек, - сказала она изменившимся голосом.
– Как ваши успехи на службе?

– Превосходно!
– вальяжно ответил я.
– Ваш борщ, Анна Дмитриевна, это что-то райское. И котлеты с пюре ему не уступают. Поверьте мне...

– Я вас не об этом спрашиваю!
– воскликнула она, и лицо ее сделалось багровым.

– Милая Анна Дмитриевна, - задушевно начал я, - скажите, пожалуйста, за что вы меня так ненавидите?

Она вздрогнула, в ее глазах мелькнул испуг. Я никогда так не разговаривал с ней. Кровь отлила от ее лица, нижняя губа задрожала и она проговорила срывающимся голосом:

– Отчего вы так решили?

– Помилуйте, это видно невооруженным глазом. В присутствии Люси вы обращаетесь ко мне ласково, душевно, называете Витенькой, голубчиком. Люся до сих пор пребывает в неведении относительно моего отношения к вам. Пусть пребывает, я не стану ее разубеждать. Вы ее мать, вы святы для нее. Но третьего дня я подслушал ваш разговор с ней... Не делайте больших глаз! Подслушал случайно! Вы думали, что я еще не вернулся, и говорили свободно. Милая Анна Дмитриевна! Вы планомерно настраиваете мою жену против меня. 'Балбес', 'лентяй', 'никчемный человек'. Так, кажется, вы называли меня? Я ничего не пропустил?
– Анна Дмитриевна поджала губы и посерела лицом.
– Вот я и спрашиваю, почему вы меня так ненавидите?