Картонные стены
Шрифт:
«Главное, что жива… Жива же, да?» – Жанка не отводила взгляда с Самоваровой и пыталась поймать в ее глазах долгожданную золотую рыбку.
– А все остальное как-то сладится, – вслух успокаивала она сама себя.
После того как доктор, дав новоиспеченным подружкам возможность проститься наедине, ушел кормить Пресли и собирать вещи, Жанна все-таки не удержалась и разревелась, доверчиво прижавшись к плечу Варвары Сергеевны.
– Неужели Алинку прячет ее сумасшедшая мать? – причитала она. – Зачем это ей? Разве мы плохо жили? Или Аглая права и все дело в каком-то сраном мужике? Андрюха придурок, но он же и в самом деле ее любит…
Обнимая ревущую Жанку, Самоварова молча гладила ее по спине.
53
Вечер.
«Господи… Разве я могла любить так неистово, что даже желать ему смерти?» – было моей первой и вполне отстраненной мыслью, когда я встретила его сегодня. Совсем рядом с моим надежным, как я думала, убежищем.
Безобразно постаревшего и, как оказалось, серьезно больного.
Будто мы расстались только вчера, В. спокойно окликнул меня по имени. Минуту ранее я шла, опустив голову и прокручивая в голове грядущий разговор с мужем о разводе. Я подбирала слова, представляла его возможную реакцию, и понимала, что все, что я ему скажу, для него прозвучит неубедительно…
Когда В. окликнул меня, я как будто не удивилась и спокойно подошла к нему, как заводная кукла. Только завод мой сразу же и кончился.
Ну как после этого не верить в судьбу?!
Из всех вариантов, которые мы рассматривали с Андреем, именно я выбрала точку нашей будущей локации.
Самое драматичное в жизни – несвоевременность происходящего.
Сколько раз я представляла себе нашу возможную встречу, представляла, как В., снова встретившись мне на пути, подойдет и заговорит, как полопаются мои вены и разорвется мое сердце, как я выскажу ему то, что несла в себе все эти годы: он – выше всего – семьи, любого смысла, самой жизни.
Но ничего подобного не случилось.
В. спокойно озвучил свой диагноз, и я удостоверилась в том, о чем давно догадалась: справедливости нет не только в моем мире, но и в его тоже.
Жизнь – не старый дубовый комод, в котором царит тщательный, продуманный порядок.
Те, кого он лечил, были разными: дряхлыми и молодыми, добропорядочными и порочными, веселыми и рефлексирующими, богатыми и стесненными в средствах.
И никто не хотел уходить…
Он же, подобно беспристрастному Харону, лишь ненадолго замедлял их уход, катая их по мутной подземной реке.
Выбраться удавалось единицам, тем, кого, отчаянно любя, не отпускали близкие. Тем, кому было ради чего возвращаться.
А теперь и за ним пришел Харон, как он мне его описал: молодой, долго стажировавшийся в Израиле оптимист, еще не отяжеленный пропитанными слезами деньгами и негативным опытом.
Я даже не вспомню, что отвечала этому седому, почти чужому мужчине, стоявшему возле все того же, семилетней давности, «Мерседеса», с желтой тряпкой из микрофибры в руке.
Огонь, гревший меня все эти годы, защищавший меня от отстраненного Андрея, от сосущей тоски по отцу, от тяжких дум о матери, от страха за Тошку, от болячек и непогоды, от вредности свекрови и пренебрежения свекра, от плохих новостей и ежедневных людских катастроф, от зависти не знающих меня и безразличия знающих, оказался мнимым.
Иллюзией,
Иллюзия и истина – два слова на одну букву, чем-то напоминающую руну Хагалаз [2] от староангл. haegtesse, «ведьма».
А если вдуматься, слова-синонимы.
Без иллюзии жизнь пресна, без истины – невыносима.
Семь лет, что мы не общались, перемололи ту нашу истину, превратив ее в иллюзорную пыль.
Всю свою жизнь я мучительно хотела любить!
Так, как никто не любил меня.
Пока я выживала, пока куда-то бежала, эта потребность таилась в глубинах моего подсознания.
2
Руна Хагалаз – необратимая энергетическая Руна. Отвечает за разрушение стихийными энергиями, за неуправляемые внешние силы перемен.
Андрей сбил меня с ног и даже на время успокоил.
Плотно укутав в свой нарциссизм, дал мне взамен внешнюю защиту и статус.
Не так уж мало, да?
И знаю, я знаю, что все еще много тех, кто за большую плату – побои и бесконечные унижения – готов с вечно виноватой улыбкой на лице изображать благополучие. Сегодня, встретив В., я как никогда поняла, что жизнь моя расколота на две части – до него и после.
И на краешке этой трещины, горящей полоской тянущейся сквозь вселенную, нам выпало недолго побыть почти счастливыми в своем нынешнем физическом теле.
Будто давнишнее кино, где в заглавной роли была не я.
Снилось, что позвонила мать.
Голос ее был молод и нежен, как в те времена, когда она будила меня по утрам своими ласковыми песенками.
Мать сообщила, что была на кладбище и прибралась на могилке отца. Еще она сказала, что только теперь поняла, что отец вовсе не хотел наказать ее своим уходом, а напротив, научить любить через прощение.
«Господь не где-то, он живет в осознании твоей благодарности за жизнь! Без прощения и смирения, – сказала она, – душа наша ляжет в землю вместе с костями».
Я не оставлю его в тяжелую минуту в память о том, что когда-то он был способен заставить меня так остро чувствовать не чье-то, свое: биение глупого сердца, жаждущего такой малости – принадлежать и обладать.
Не оставлю в память об отце.
В память об истине и иллюзии.
Смысл жизни – это то, что мы сами решаем принять за ее смысл.
Не люблю высокопарных слов, но сегодня я поняла: мой порыв, ниспосланный силой небесной, – он правильный.
54
– Варь, ты точно уверена, что нам необходимо туда заехать? – Валерий Павлович стоял у начищенного «БМВ» Андрея и ревниво наблюдал, как его вышколенный водитель Виктор, вежливо оттеснивший доктора от багажника, укладывает туда чемодан и спортивную сумку. Пресли, недовольный и притихший от суеты вокруг, уже лежал в дорожной перевозке, накануне тщательно отремонтированной Валерием Павловичем.
– Ну, пользуясь тем, что мы неподалеку, грех было бы не навестить нашу несчастную тетю Зину, – нарочито громко произнесла Самоварова. – Ой! Кота-то в багажник не надо, кот поедет в салоне! – заверещала Варвара Сергеевна, обращаясь к водителю, подхватившему было перевозку.