Картонные стены
Шрифт:
Давай-ка порассуждаем о правде.
Не какой-то абстрактной, а о правде сосуществования самых родных друг другу людей: мужчины, женщины и их ребенка.
Правда и презрение – два слова на одну букву, похожую на виселицу.
Мать, при всем том, что ты о ней уже знаешь, имела только одну понятную мне цель – сохранить семью и часто кричала, что делает это ради меня.
А то, что я с раннего детства задыхалась от их несчастливости, – это, похоже, не приходило в голову ни ей, ни отцу.
Потому что ребенок –
Иллюстрация того, что у мужа и жены все в порядке с детородной функцией, что жизнь, просочившаяся сквозь пальцы, прожита вроде бы не напрасно. А еще ребенок – это часто повод для гордости: вот, посмотрите, как он/она играет на фортепьяно или цитирует в восемь лет Толстого, или играет в хоккей, рисует и поет.
А то, что ребенок как никто другой чувствует царапающую фальшь, что он не понимает, почему взрослые рассказывают ему о каком-то прекрасном мире, который сами даже не сумели подглядеть в окно, – это в расчет не берется.
Когда мать была «в себе», я время от времени неловко и неумело пыталась сказать ей о том, что меня сильно ранит их пьянство и бесконечные скандалы.
В ответ она недоуменно вскидывала брови и окатывала меня презрительным взглядом, вопящим о том, что именно моя неуместная и никому не нужная правда представляет угрозу для нашей семьи.
Отец же, отведя глаза, старался перевести разговор на другую тему.
«Ты, главное, учись хорошо, и будет тебе счастье», – вот что я слышала чаще всего, когда пыталась с кем-то из них поговорить.
Пожалуй, эта расхожая установка цепко объединяет детей алкоголиков и неудачников, изменщиков и бытовых психопатов.
Я и старалась учиться хорошо.
А в пубертатном возрасте, в одиночку борясь с выбросом гормонов, прыщами и жуткими комплексами, стала родителем своим собственным родителям, которых надо было то мирить, то проучивать угрюмым молчанием, а еще не шуметь, чтобы они иногда высыпались, и часто мыть в пропахшей перегаром и никотином квартире пол.
На сегодня все. У меня трясутся руки и слезятся на солнце глаза. Надо собраться в магазин за едой, у Тошки закончились йогурт и хлопья. Возьму с собой Жанку. Она будет нести всю дорогу свою фигню – но мне станет полегче.
46
Внезапное появление женщины, больше похожей на клоуна, приодевшегося в модельную одежду от креативно, но неудачно мыслящего дизайнера, было столь неожиданным, что обе женщины, сидевшие на лавке, вздрогнули.
– О, хоть кто-то нашелся! – у той был ожидаемо низкий, почти мужской голос.
– Боже, Жасмин, ну ты и напугала! – поморщилась Жанка. Она была не рада этой встрече. – И каким ты ветром здесь?
– Так, была неподалеку. Вы в курсе, что у вас калитка не заперта? Почему нормальные ворота до сих пор не поставили? Я Алине давно уже дала телефон фирмы, которая быстро
– Так замоталась она… Сидим, вот, Жасмин, вдыхаем аромат жасмина, – вяло пошутила распоряжайка, но никто, включая ее саму, даже не улыбнулся.
– Я с Алиной Евгеньевной в прошлый понедельник договорилась о встрече. Должна была подъехать к вам насчет зонирования участка. Но она выпала из эфира. Я с понедельника звоню и пишу – телефон вырублен. В пятницу Андрею набрала, он сбросил.
Самоварова и Жанка молчали.
– Ну и что у вас тут происходит?
Распоряжайка вопросительно взглянула на Варвару Сергеевну – «мол, опять наврать про санаторий или как?»
– Жанночка, у меня к тебе большая просьба, – нашлась Самоварова, – ты не могла бы организовать нам кофейку?
– Я бы не отказалась, – нимало не стесняясь, тут же откликнулась Жасмин и с нескрываемой усмешкой в глазах, веки которых были густо намазаны зелеными тенями, уставилась на распоряжайку.
Жанка мигом смекнула, что Варвара Сергеевна ее выпроваживает, дабы остаться с дизайнершей наедине.
– Блин, всю задницу отсидела! – Не глядя на гостью, она нехотя приподнялась с лавки. – Тебе небось с сахаром и со сливками? – бросила через плечо.
– А у тебя прекрасная память, – язвительно заметила деваха.
Когда Жанна покинула курилку, Варвара Сергеевна представилась гостье и сразу сказала о том, что она – бывший следователь.
В ответ Жасмин, присев рядом, печально ухмыльнулась своими красно-фиолетовыми, жирно обведенными карандашом губами:
– Знаете, я чего-то подобного ожидала… И где же Алина?
– Мы пока не знаем.
– Только не говорите, что муж запер ее в дурку!
– С чего бы? – насторожилась Самоварова.
Жасмин тянула с ответом. Она с минуту копошилась в своей мешковатой, в фиолетовых пупырышках сумке.
– Хотите? – деваха протянула ей пачку крепких мужских сигарилл.
Варвара Сергеевна с интересом покрутила пачку в руках.
– Не видела таких.
– Оригинальные. Подруга из Доминиканы вернулась, подогнала.
– Спасибо. Боюсь, они крепковаты для меня. Я к своим самокруткам привыкла, – и достала из кармана зеленый портсигар.
– Дайте-ка погляжу! Стильно. Алина иногда любит мои сигариллки со мной за компанию покурить.
– Разве она курит?
– Редко. Андрей терпеть не может запах табака, – все с той же едва скрываемой насмешкой в голосе заметила Жасмин. – Она даже флакон духов в машине возила: несколько затяжек сделает, а потом опрыскивается с ног до головы, чтобы он не учуял.
– И чем же вам так не нравится Андрей?
– С чего вы взяли, что он мне не нравится? Вообще-то он мне деньги платит, – отрезала дизайнерша.
– И все же?
– Давайте вы мне лучше расскажете, что здесь все-таки происходит.