Картонные стены
Шрифт:
И если эта версия верна, то как бы это ни было парадоксально, Алина, самая чудовищная лгунья, оказалась единственной, кто осмелился сломать башню из тонких фальшивых стен, дабы отыскать дорогу к собственной заблудшей душе.
– Похмелье отменяется. – Варвара Сергеевна села на пол и через силу начала делать упражнения на растяжку. Спазмированные мышцы упорно сопротивлялись, но вскоре по телу пробежала приятная дрожь. Отставив чашку с кофе на столик, она сняла со спинки кровати полотенце и собралась идти в душ.
– Что, плохо сварил? Ты опять голодать до вечера будешь? А то ведь каша есть.
– Я тоже поем. Но прежде – в душ. И кофе как раз подостынет. Какой же ты у меня… – Проходя мимо доктора, она остановилась и прильнула к его щеке.
– И какой же? – нарочито насупившись, спросил он.
– Отпадный!
Самоварова легонько ущипнула доктора пониже спины.
– Хулиганка! – На его лице мелькнула довольная улыбка. – Какие наши дальнейшие планы?
– Пойду в большой дом. Хочу задать несколько вопросов Жанне.
– Опять? – отодвинулся от нее доктор. – Разве она скажет тебе что-то новое?
– Навряд ли, но может кое-что подтвердить.
– Черт побери! – начал выходить из себя Валерий Павлович. – Не слишком ли затянулись эти беседы? Варь, не тебе объяснять, что, пока Андрей трясется за свою, а скорее – за отцовскую репутацию и панически боится предать дело огласке, с его неумной женой может случиться все что угодно, если уже не случилось! Тем более что он не совсем адекватен. Ты же сама все видишь…
– Валер, если помнишь, мы вчера договорились: если я, если мы, – Варвара Сергеевна намеренно подчеркнула голосом слово «мы», – не сможем помочь, завтра мы постараемся во что бы то ни стало убедить Андрея подать в официальный розыск.
– Но к чему опять это «завтра»?! – повысил голос доктор. Он подошел к окну и с остервенением ткнул пальцем в большой дом. – Это надо было сделать уже несколько дней назад!
– Ну и сделал бы! – начала закипать Самоварова.
– Я?! – искренне возмутился Валерий Павлович.
– Ты! – Ее терпение лопнуло. – Ты мог его убедить сделать это еще в среду вечером, когда мы сюда приехали! Никак не могу взять в толк, кому ты предъявляешь претензии? Я не ясновидящая и никогда ею не была. Зачем ты вообще сказал эту глупость Андрею?
Доктор стушевался.
Чтобы окончательно не разругаться, Самоварова, с трудом подавляя негодование, перешла на спокойный, сухой тон:
– Раньше четверга заявление в полицию по закону все равно бы не приняли. А завтра будет ровно неделя с того момента, как исчезла его «неумная жена», – с сарказмом повторила она. – Это более чем достаточный срок, чтобы органы начали розыск. Повторюсь, если ее нет в живых, один день существенной роли не сыграет. В заложниках ее держат вряд ли – преступники давно бы вышли на связь. Жанна по моей просьбе вчера порылась в вещах пропавшей и обнаружила пропажу кое-каких личных вещей. Из этого можно сделать только один вывод: Алина ушла из дома добровольно, – отчеканила она и вышла из комнаты.
Продолжать разговор, грозящий серьезной ссорой, не имело смысла.
43
О том, что она жива, узнаю через приложение «Сбербанк-онлайн».
Раз в месяц, оплатив
Счет всегда выставлен только за текущий месяц, задолженностей нет.
Примерно раз в полгода мне звонит Людмила Генриховна, соседка по квартире, живущая этажом ниже. Одинокая кошатница, преподаватель из МГУ. Приятельствовавшая с коллегой – моим непутевым отцом, она, по его просьбе, перед сдачей экзаменов в институт подтягивала мне английский.
Странно, но если мои родители, вообще-то не любившие людей, кого-то к себе подпускали, этот человек, как правило, проникался к ним самыми теплыми чувствами.
Еще во времена, когда навещала родителей, я иногда сталкивалась с Людмилой Генриховной у лифта.
В одну такую встречу она попросила у меня номер мобильного.
«На всякий случай! Вдруг дом решат снести, а я, кроме вашей семьи, здесь ни с кем не общаюсь», – избегая моего взгляда, пояснила она.
Не могла же эта интеллигентка прямо признаться в том, что ей нужен мой телефон на случай, если вдруг мои тихушники-пьяницы затопят или подожгут квартиру, чтобы она, с ее врожденной порядочностью, могла прежде всего поставить в известность меня!
Звонит мне Людмила Генриховна исключительно по будням и задает вопросы общего характера.
«Как твой малыш? Надеюсь, здоров?»
«Уехала за город? Вот молодец!»
«Как отдохнули? Как встретили Новый год?»
«А у вас тихо… Татьяна Ивановна, как ты знаешь, тоже уехала за город…»
Нет, не знаю.
Но в долгих многозначительных паузах, разбавленных мяуканьем ее бесчисленных котов, я слышу: «А мать-то квартиру не сдает. Мало ли, как у тебя жизнь повернется».
Как бы ни повернулась, я туда не вернусь.
Я никогда не видела ни одного из мужчин моей матери: будучи аморальной эгоисткой, она все же соблюдает кое-какие принципы.
В каком бы состоянии мать ни находилась, она никогда, ни в какой форме, не упоминала о них при мне. Эта тема, огромный ноющий нерв-удав, принадлежала двоим: ей и отцу. Тряпичный человечек ее еще и выгораживал – когда подолгу отсутствовала, он, как в тот раз с похоронами, на ходу придумывал для нее плохо скроенные оправдания: мол, у подруги с работы серьезные проблемы, поэтому мать «зависла» у нее на пару-тройку дней. Или: одноклассница из-за границы приехала, захотела повидаться, а живет страшно далеко…
Лет в тринадцать я запретила ему врать, заявив, что мне начхать на то, где находится моя мать.
Примерно тогда же я научилась готовить и стирать сначала свои, потом отцовы вещи, и так же часто, как она, стала мыть в нашем доме пол.
В свои шестнадцать я только и думала о том, как бы поскорее от них смыться.
Но как только передо мной замаячили реальные шансы для побега: у меня стали появляться не слишком в меня влюбленные, но вполне конкретные ухажеры постарше со свободными, доставшимися в наследство от бабушек-дедушек хатами, или же когда одна из моих проходных приятельниц стала настойчиво зазывать меня с ней в Италию, за компанию поработать официанткой, мне стало нестерпимо жаль тряпичного человечка, и я вдруг не захотела оставлять его с матерью наедине.