Картавый мальчик

Миллер Олег

Через пару минут в Ликиной руке стало толще, там росло и скоро выросло – да так, что уже не помещалось и в двух Ликиных кулачках. Где–то копчиком, первой косточкой на своей пряменькой спинке Лика чувствовала, как оно её теперь там, сзади, подпирает. Она привстала, подалась немного вперёд, потом тихонечко садилась, немного побаиваясь, что вот сейчас он точно проснётся, сейчас откроет глаза… И зря боялась: не проснулся.

Правду говорят, что настоящая любовь способна творить чудеса. Вряд ли Влад тогда соображал что–то своей задурённой

головой, но телом–то он был с ней целиком. Она старалась вовсю, изо всех своих девичьих силёнок удерживала его на той грани, за которой уже был совсем беспробудный сон. Владик тяжело дышал на Лику коктейлем выкуренных сигарет и выпитых бокалов. Но ей не было противно. Лика не могла ему позволить не получить от неё того, чего он так желал. И он получил, она сумела, она, как могла, вела его и довела–таки – до самого последнего.

Влад дёрнулся и, нет, не застонал даже, а зарычал. Лика шепнула ему на ушко: «Ну–ну, родной, всё хорошо, давай–давай!», при этом чуточку над ним приподнялась, чтобы он там, в Лике, ни во что не упирался, когда выпрастывается, чтобы ему не было больно это делать. Влад дёрнулся ещё пару раз и обмяк.

– Владик, у тебя теперь всё хорошо, мой мальчик? – заботливо спросила она. – Тебя уже не тошнит?

Он приподнял немного свою хмельную голову, что–то попытался сказать, но не смог, и тут же повалился с подушек на бок. И теперь, уже точно, окончательно уснул. Как младенец, тихонько посапывая.

Лика слезла с него, липкая по самые коленки. Закрыла своего картавого Владика одеялом, лежала рядом, с умилением смотрела. Похоже, она навсегда запомнит эту ночь. А он так никогда, наверное, и не узнает, что эта ночь у него была, потому что просто не может ничего помнить. Разве что ощущения? Он же всё чувствовал. Но ощущения не помнят, помнят о них. Откуда Влад мог узнать, что это у них было. Что он мог запомнить? Ничего.

Лика оделась и ушла к себе. Он может проснуться, увидит её такую рядом, и… Что «и», она не знала. Но этого «и», любого, она не хотела.

Назавтра рано утром Якубовская улетела в Питер. Сибирь проводила гостью ясной солнечной погодой. У трапа самолёта щурился от яркого солнца молоденький питерский стюард.

– Даже не хочется отсюда улетать, – почему–то поведал он доверительно Лике. – Надо же, настоящее бабье лето!

А когда приземлились в Санкт–Петербурге, там накрапывал дождь, в колыбели русской революции было сыро и противно. На этом Ликино бабье лето кончилось.

Дома в Питере каждое хмурое утро она уезжала на трамвайчике в библиотеку – собирать материал для лекций, как велел научный руководитель. Возвращалась поздно. Мама всё время спрашивала: «Там хороший буфет?» Лика рассеянно отвечала: «Хороший». Как–то мама спросила: «А там холодно?» Лика, не задумываясь, подтвердила: «Холодно».

Глава 5. Заграничная любовь

Профессорский внук позвонил ей только через пять недель – узнать, как дела. Голос в трубке звучал как–то необычно… близко что ли. Совсем–совсем рядом. Лика этому удивилась. Но он её просветил: ничего необычного, международный звонок, всегда

такая слышимость.

– Влад, а ты сейчас где? – спросила она.

– Типа тут… отдыхаю, – ответил он.

– А поконкретнее…

– На Кипг’е.

– Ах да, и как же я забыла, – ехидно заметила Лика. – Поздравляю тебя с убедительной победой на выборах. На очередных.

– Это не ко мне, – возразил Влад, – а к новому главе региона. Могу дать адрес для поздг’авительных телеграмм.

– И как там, на Кипре, погодка? – спросила Лика. – С утра, наверное, шёл дождь?

– Не знаю, – ответил он. – Я из гостиницы редко выхожу.

– Что так? – спросила Лика. – А как же пляж и сопляжницы? Там ни одной приличной что ли?

– Лика, давай не будем попусту тг’атить вг’емя, – вспылил он, – В таком ключе общаться глупо.

– У меня времени навалом, – соврала она и плаксиво попросила:

– Влад, пожалуйста, поговори со мной ещё.

– Лика, да я по телефону ненавижу разговаг’ивать.

– Неправда, – возразила она. – У тебя такая штучка с наушником почти всегда была в ухе, тебе постоянно звонили, и ты постоянно общался.

– Нет, это пг’авда, – стоял он на своём. – Я отвык по телефону болтать – пг’осто так, не по делу. У меня пг’облемы с таким общением.

– Ладно, – сказала Лика. – Не буду усложнять тебе жизнь.

– Скажи мне, у тебя же нет загранпаспог’та? – спросил он.

– Хочешь вызвать меня к себе в номер по важному делу? – сразу догадалась Лика.

– Если нет паспог’та, тебе его сг’очно сделают, – не обращая на это внимания, продолжил он, – в пг’едставительстве нашего региона в Москве. Лика, тебя устг’оят в гостиницу, пг’ивезут в пог’т, посадят в самолёт. Я обо всём договог’ился. Здесь я встг’ечу с белыми розами, встану на колени, всё что пожелаешь. Никаких своих денег не надо. Тебе надо только из твоего Ленинграда добг’аться до пг’едставительства в Москве, и это всё, что от тебя тг’ебуется. Ты можешь сейчас взять ручку?

Лика ничего не ответила.

– Лика, тебе нужно записать адг’ес и кабинет, где тебя будут ждать. Российский паспог’т у тебя на руках?

– Нет… – сказала Лика, чувствуя, как на глаза навернулись слезы.

– Что значит, нет? – рассердился Влад. – Лика, куда ты его дела? Где твой российский паспог’т?

– Нет, Влад, я никуда не поеду, – пояснила Лика, и сразу в трубке образовалась какая–то беззвучная космическая пустота. Надолго. Потом там, в этой далёкой и невыносимой пустоте, с оглушительным звоном открылась и опять захлопнулась стальная крышка «зиппы». Лика вздрогнула.

– Влад, я же слышала, ты совсем недавно курил, – укорила она. – И опять куришь.

Он молчал.

– Слушай, что я тебе расскажу. Нас в школе водили на экскурсию в мединститут, показывали лёгкие курильщика и лёгкие некурящего человека, они были законсервированы в спирте или формалине, точно я не знаю. Многие мальчишки потом бросили курить. Знаешь, разница впечатляет.

– Я тоже это видел, – задумчиво сказал профессорский внук. – Но меня впечатлило иное.

– Что же? – спросила Лика.