Картахена
Шрифт:
Клошар ничего не ответил, и некоторое время они сидели молча, глядя, как солнце закатывается за розовый выступ скалы. Наконец старик поднялся, сходил на корму за второй бутылью и, вернувшись, встал над лежащим Маркусом, широко расставив ноги в обрезанных по колено джинсах:
– Я чинил свою лодку пятнадцать лет не для того, чтобы лежать на носу и пить с тобой вино. Мужчина должен все время двигаться на юго-запад, не важно – по воде или по суше. Я назову свою лодку правильным именем, и она долетит до Бокагранде будто маслом смазанная. А на берегу меня будет ждать мой внук, который уже стал мужчиной и тоже хочет двигаться на юго-запад.
– И лет через сто вы пристанете к австралийским берегам, –
– Знаешь что? Я читал у одного немца, что на выпускном экзамене в немецких школах выпускнику задавали вопрос: что будет после Третьего рейха? Многие отвечали: Четвертый рейх — и проваливались с позором. Правильный ответ был такой: после Третьего рейха не будет ничего. Он будет существовать вечно.
– Не понял, при чем тут немцы?
– При том, что движение вечно, а после движения нет ничего. Сдается мне, ты прав насчет своего поколения, парень. На титана ты даже издали не похож.
Воскресные письма к падре Эулалио, май, 2008
Час от часу не легче, у фельдшера Нёки появилось запоздалое алиби. Когда тело капитана, выловленное в лагуне, уже грузили в машину, чтобы отвезти в морг, один из постояльцев, толпившихся вокруг, подошел к носилкам и закрыл ему глаза. Этого старика я раньше вообще не видел, он жил где-то на отшибе, в собственном флигеле.
– Что ж, капитан, – сказал старик, поправляя простыню, которой накрыли мертвеца, – ты остался мне должен за февральскую игру, но я на тебя не в обиде. Встретимся на небесах и доиграем.
Обитатели «Бриатико» кажутся мне живыми скелетами, и я стараюсь пореже с ними сталкиваться, однако старик выглядел ухоженным, от него не пахло тлением, и я подошел поближе.
– Вы играли с покойным в покер? – спросил я его, когда машина отъехала. – Да еще на деньги? Он же был профессиональным игроком и, может, даже шулером!
– Шулером? – Старик посмотрел на меня с удивлением. – Но ведь мы играли в шахматы. В трехсторонние шахматы, и, разумеется, на деньги. Каждую субботу, не пропуская ни одной. С самого Рождества он не выиграл ни одной партии, но очень к этому стремился. А в феврале мы сыграли последнюю партию, блиц, и вот за нее он остался мне должен.
Я взял постояльца за пятнистую руку и повел в бар, пообещав рюмку граппы за счет муниципалитета (правда, позднее оказалось, что старик мог купить весь бар вместе с роялем и пианистом), и он рассказал мне подробности. От этих подробностей у меня начало чесаться лицо и до сих пор чешется, как будто я побрился ржавым лезвием.
Так вот, они и вправду играли в трехсторонние шахматы по субботам, фельдшер Нёки, старик и покойный Диакопи. Я и не слышал о таких, но оказалось, что пол шахматного павильона сделан в виде специальной цветной доски с шестью углами. Для особо продвинутых пользователей. Фельдшер отчаянно бился, проигрывал, платил и приходил снова. Пропустить партию было невозможно – честь игрока и все такое прочее. Когда репетицию спектакля назначили на вечер субботы, фельдшер позвонил старику в номер и попросил отложить партию, но тот заупрямился, заявив, что неявка на игру в шахматном мире считается проигрышем.
– Понимаете, комиссар, – сказал он, глядя на меня слезящимися голубыми глазами, – с тех пор, как я больше не могу иметь дела с бабами, у меня только и развлечений осталось, что эти субботы. Я сознавал, разумеется, некоторую разницу между нами, поэтому всегда давал ему пешку или фору в два хода.
– И что же, он пришел? – Я уже знал, что он ответит, спросил просто для протокола. Хотя кому он теперь нужен, этот протокол.
– Прибежал. – Старик улыбнулся, как заправская кокетка. – Примчался с дежурства и как был, в халате, встал на позицию. Но только третий игрок не
Садовник
Сегодня двенадцатое мая, суббота. До первого июня, когда я должен выслать рукопись издателю, остается всего ничего. Я приехал в «Бриатико», чтобы довести до ума свою «Паолу», но вынужден был засунуть ее в ящик стола и взяться за новую, потому что первая оказалась чистой воды враньем. Это все равно что выучить в тюрьме новый язык, написать на нем книгу, а потом узнать, что язык не существует, а тебя разыграли от скуки. Зачем я вообще за это взялся? Затем же, зачем галлы, явившись на похороны, бросали в костер письма, адресованные мертвым.
В какой-то забытой книге мне попался эпиграф из Хименеса: «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек». Теперь у меня есть две книги, одна вдоль, другая поперек реальности. В одной рукописи Паола обращается в пепел, в другой остается жива и посылает меня куда подальше. Я люблю их обеих, но если кто-то спросит меня, какая рукопись пойдет в печать (sine me, liber, ibis in Urbem!), а какая завязнет в россыпи черновиков, я не смогу ответить, я, черт бы меня подрал, сам еще не знаю.
Тем временем наша богадельня превращается в холодный дом, набитый покойниками. Хозяина отеля убили в феврале, а капитана – десять дней назад. Тотчас же выяснилось, что хозяин не был хозяином, а капитан не был капитаном. Пулия рассказала мне, что Аверичи никогда не владел холмом: старая хозяйка отдала его в аренду – пожизненно, но с условием, что останется жить во флигеле и сохранит своих лошадей. Ей отдали тот самый угол в низине, где мы с пегим псом устроили себе тайное жилище, земли там болотистые и ни к чему не пригодные – на границе с деревенскими наделами, между морем и миртовыми зарослями.
Гостиничное начальство забеспокоилось, сказала Пулия, когда мы устроились в патио покурить, ведь после смерти хозяина договор потерял силу, и аренду холма могут не возобновить. Бранка может, разумеется, продать дело, но это целиком зависит от того, что скажет новый наследник. Который до сих пор не объявился. Хотя нотариус, приезжавший в «Бриатико» на прошлой неделе, хвастался в баре, что ему поручили оформление документов. Но в Италии такие дела быстро не делаются.
Что касается смерти капитана, то она никого особо не огорчила, а вот мне его жаль, мне нравились его английские рубашки в цветочек, дымчатая кожа, выгоревшие голубые глаза и даже белый свитер, наброшенный на плечи. Что-то в нем было от капитана Матамороса, испанского солдата из комедии дель арте, который величал себя убийцей мавров и позволял Коломбине морочить себе голову.
Однажды в баре, когда я перебирал клавиши, пытаясь подобрать дым над водой, он подошел к инструменту, незаметно погладил мне руку и предложил навестить его после работы, чтобы выпить хорошего коньяку. За пару дней до этого он выловил меня в шахматном павильоне и нашептывал что-то подобное, а я вежливо улыбался и мотал головой. Тренер с теннисного корта говорил мне, что капитан уже предлагал ему увеселительную поездку на Капри, так что я не слишком удивился.
Услышав мой отказ, он похлопал меня по плечу и сказал, что без гитарного риффа эта вещь выглядит куцей, и добавил, что ее записывали в пустующем отеле, обложившись матрасами для тепла. Как будто я сам не знал. Потом он сказал, что наутро занесет мне ноты и текст, а потом удалился мурлыкая: They burned down the gambling house… it died with an awful sound.