Карпов
Шрифт:
В окно шлепаются снежки. Один, второй, третий. Кто-то бросает их меткой рукой.
— Кто это? Неужели он? — шепчет Надежда Константиновна и, еле сдерживая стремительный шаг, идет открывать дверь в подъезде.
Пальцы липнут к железу — видно, сильный мороз — и не справляются с толстым крюком.
— Сейчас, сейчас, — говорит она, обжигая пальцы о железо.
Наконец крюк отброшен, она распахивает дверь: на пороге парнишка в куртке не по росту, в треухе, за плечами на палке болтается пустой мешок.
— Старье берем, шурум-бурум принимаем, — блестя темными глазами, произносит заученные слова парнишка. Заметив
— Тс-с-с!.. — прикладывает к губам палец Надежда Константиновна. — Проходи в комнату.
Ромка сбивает с валенок снег и идет за ней.
— Конечно, я сразу тебя узнала, Роман. Случилось что-нибудь? — не может скрыть тревоги Надежда Константиновна.
— Да вы не беспокойтесь, — чуть слышно говорит он, — дядя Ефим велел сказать, что все в порядке. И письмо вам есть. В валенке. Сейчас достану… — Ромка снимает с ноги огромный подшитый валенок. — Вот, — протягивает он слегка измятый и теплый конверт.
Непослушными пальцами Надежда Константиновна отрывает кромку конверта, вытягивает небольшой листок.
— «Уважаемая Прасковья Евгеньевна! — читает она. — Погода у нас прескверная. Пришлось покупать новые валенки, чтобы не отморозить ноги. Очень беспокоимся о вашем здоровье. Ждем Вас сегодня к нам. Привезите с собой синюю с белым хрустальную вазу…» Синюю с белым хрустальную вазу… — повторяет Надежда Константиновна, и Ромка видит, как радостно засветились ее глаза.
«Какое счастье, — думает она, — жив, не арестован. Слежка была упорная. Пришлось скрыться в Финляндию… Ждет меня на даче «Ваза».
— Спасибо, дружок, спасибо, — пожимает она мальчику руку. — Как ты добрался сюда? Хвост за собой не заметил?
— Что вы? Разве я маленький? — отвечает Ромка. — С хвостом я бы сюда не пришел.
Надежда Константиновна достает из дорожной сумки книгу «Ожерелье испанской королевы».
— Передай Ефиму Петровичу. Сейчас же. А вот эту возьми себе. — Она протягивает Ромке книгу в красном переплете, украшенном цветами и фигурками. В золотом кругу крупными буквами вытиснено: «Сочинение Жюля Верна. Таинственный остров».
Ромка полистал книгу и прижал ее к себе — картинок в ней много и все такие завлекательные!
— Интересная?
— По-моему, очень интересная книга. В детстве я прочла ее два раза подряд не отрываясь. — Надежда Константиновна довольна, что подарок понравился.
— Насовсем? — с надеждой в голосе спрашивает Ромка.
— Да, да, конечно.
Мальчик осторожно засунул обе книги за пазуху.
— Спасибо, я побежал, — вдруг заторопился он.
— Тебе спасибо, — отозвалась Надежда Константиновна. — Передай привет Ефиму Петровичу, скажи, что вазу привезу сегодня же.
Ромка уходит. Надежда Константиновна укладывает в саквояж вязаный жилет Владимира Ильича, серенькую блузку, отделанную черной тесьмой, и разную мелочь.
«Вот и все наше имущество, — думает она. — Хорошо!» Вещи приковывают человека к месту, мешают чувствовать себя свободным.
Надежда Константиновна вышла из поезда на станции Куоккала. Ослепительно сияло солнце, отраженное в снегах. По дымчатому снежному полю до леса яркой белой лентой вьется тропинка. Сверху сыплется сверкающая пыль инея. Вокруг потеплевших стволов деревьев
В лесу притаилась тишина.
Небольшой деревянный дом под мохнатыми соснами выглядит сегодня нарядно: шапка снега над башней-верандой и нависшие над окнами снежные карнизы придают ему сказочный вид.
Владимир Ильич увидел Надежду Константиновну из окна и вышел ей навстречу.
— Наконец-то! Ты волновалась, не спала? — заботливо спрашивает он.
— Нет, нет, спала как сурок. Рано утром меня разбудил Ромка, принес письмо от Ефима Петровича. Я все знаю. — Надежда Константиновна прислушалась. — У тебя уже народ?
— Да, работаем над тактической платформой к съезду. Заходи, поможешь.
Надежда Константиновна вынула из сумки Свифта.
— Здесь твои заметки.
— В Гулливере? Очень кстати.
Владимир Ильич провел Надежду Константиновну в столовую.
Она хотела остаться незамеченной и присела на свободный стул в углу комнаты, но ее окружили товарищи, шумно приветствовали.
Она не любила быть в центре внимания, стеснялась, сердилась на свою застенчивость и от этого смущалась еще больше. Владимир Ильич пришел ей на выручку.
— Итак, продолжим, — пригласил он товарищей. — Мы пришли с вами к выводу, что главной политической задачей пролетариата, нервом всей его работы, душой всей его организационной классовой деятельности должно быть доведение до конца демократической революции. Отсюда главная политическая задача партии — подготовка сил и организация пролетариата к вооруженному восстанию…
Владимир Ильич поднялся из-за стола, провел ладонью по темени снизу вверх и, подняв руку, восхищенно воскликнул:
— За пролетариатом поднимется широкая народная масса, и эти силы доведут до полной победы буржуазно-демократическую революцию, они откроют эпоху социалистического переворота на Западе. Каково? — рассмеялся он счастливым смехом. — Подумайте только, товарищи, ведь теперешнее мрачное спокойствие — это затишье перед бурей. Контрреволюция торжествует. Но конец этого торжества близок. Над миром поднимается красная заря, грядет пролетарская революция, и она победит, непременно победит, товарищи… Ну-ну, — остановил он весело зашумевших товарищей, — немножко помечтали, хорошо помечтали, а теперь давайте рассмотрим нашу следующую резолюцию — об отношении к Государственной думе… Думу мы признаем не парламентом, а полицейской канцелярией и отвергаем какое бы то ни было участие в комедиантских выборах… Здесь нам тоже придется подраться с меньшевиками…
Питерские большевики сидели за большим обеденным столом, покрытым суровой скатертью. Перед каждым — тетрадь с записями. Подготовка к Объединительному съезду в полном разгаре. У рабочего класса должна быть единая партия с единой программой действия — программой большевиков.
«ВАЗА»
На краю гранитной скалы легким зеленым облаком распушилась березка, рядом на огромном валуне укрепилась сосна, словно ей захотелось подняться повыше и взглянуть на окружающий мир. Горькой свежестью пахнут молодые березовые листья, а от черемухи и в лесу душно. Еще три недели назад, когда Владимир Ильич уезжал на съезд в Стокгольм, только сосны и ели выглядели нарядными среди голых деревьев, а теперь все цветет первыми, неяркими, неприметными цветами.