Карма
Шрифт:
Наташа хотела возразить: но ведь наша любовь обречена? Сколько ей осталось, нашей любви, – два месяца, три? Но промолчала. Было так чудесно сидеть с любимым человеком в гостинице в маленьком городке. Зачем спугивать это чудо, если оно само все равно исчезнет?
Сидели, молчали. За окном дышала вечерняя тишина провинциального города.
– Карма у меня какая-то дурацкая, – наконец прервала молчание Наташа. – Наверное, отрабатываю за кого-нибудь, может, за родителей, может…
Слова Наташи почему-то ужасно обрадовали Пестеля.
– Отрабатывать
Наташа смотрела с недоумением. Но Пестель, казалось, этого не замечал:
– Я знаю или, скорей, чувствую, что мне совершенно необходимо понять, почему и зачем именно я приходил в твой сон. Мне кажется, это многое объяснит в нашей жизни и, может быть, даже чему-то поможет.
Наташа снова вспомнила, что перед тем ужасным сном ей долго ничего не снилось, как нарочно. Словно освобождали пространство, чтобы потом сообщить нечто очень важное. Так крик особенно хорошо слышен в тишине. А на чистом листе заметна любая точка.
– Чтобы разобраться в наших снах, ты и приехал в Великую Тропу? – спросила Наташа.
– Да. На улице я случайно встретил мальчика, сироту, и у меня возникли кое-какие мысли, которые необходимо проверить.
Наташа помолчала немного, потом встала, поцеловала Павла Ивановича и пошла в душ.
Ей было так грустно, что хотелось выть.
ВЕЛИКАЯ ТРОПА. СЛИЯНИЕ
Жизнь у Пестеля и Наташи проистекала странно что ночью, что днем.
По ночам их тела нагло и безудержно тянулись друг к другу. Но разум сдерживал их.
Больше всего на свете Наташа боялась заразить Павла. Презервативам она никогда не доверяла, вот и занимались они, как грустно шутил Пестель, «инвалидным сексом». Печально, конечно, что никогда не будет у них того настоящего соединения, о котором говорил Семен Львович, но зато можно было засыпать и, главное, просыпаться рядом.
Утром они завтракали в гостиничном ресторане, потом Павел Иванович целовал Наташу и исчезал.
Появлялся он поздним вечером, а пару раз даже и вовсе не пришел ночевать. О том, где был, что делал, на какие вопросы искал ответы, не рассказывал категорически.
А Наташа целыми днями бродила по городу.
В больших городах люди выглядят пришельцами на фоне природы, да и сама природа – деревья, пруды кажутся случайно забредшими в мегаполис. А вот жители маленьких городов кажутся частью природы, они столь же величественны, безмятежны и неподвижны, как деревья, озеро или река.
Наташа даже хотела выкинуть свой мобильник, чтобы ничто не напоминало о московской жизни. Никого не хотелось слышать. Даже Риту. Пусть себе радуется жизни рядом с Цветковым.
Но Пестель запретил, вынул аккуратно sim-карту и сказал:
– Аппарат у тебя хороший, зачем выкидывать? А потом, ты такой человек, что сто раз можешь передумать. Пусть пока sim-карта у меня полежит.
Как важно, думала Наташа, поменять
Так и бродила по городу, занятая абстрактными, но приятными размышлениями. Ее скукоженная душа словно распрямлялась. Жизнь уже не вызывала у нее такого бешенства и злобы, как раньше. Наташа не разрешала себе ни на что надеяться, понимая, что надеяться не на что. Она свыклась с мыслью о неизбежности смерти так же, как человек свыкается с мыслью о неизбежности старости. Смиряется, и эта мысль уже не портит настроения.
«Душе женщины необходим мужчина, – размышляла Наташа, попивая невкусный кофе в кафе „Великий кофейник“. – Не телу даже, а душе. Дереву необходимо небо, траве – земля, рыбам – озеро, глазам – горизонт, а женской душе – мужчина. Так повелось».
Наташа потеряла счет дням… Сколько их прошло? Десять, две недели? Поначалу все ждала: когда же ей наскучит это пресное существование? А оно все не наскучивало – может быть, потому что не было пресным?
Оказалось, что жить, подчиняясь течению жизни, бывает приятней, нежели самому это течение организовывать. Наташа жила, прекрасно понимая: однажды войдет Пестель и скажет слова, которые изменят жизнь.
А пока этого не случилось, нужно просто жить, без всякой цели, ни для чего. Оказывается, это так здорово!
В тот вечер все было, как всегда.
Никаких знаков Бог не подал – гром не разразился и сердце не екнуло.
Правда, потом, думая про этот вечер, Наташа вспоминала, что выражение лица у Пестеля было все-таки каким-то странным, нервным и испуганным одновременно.
Но это – потом. А тогда заказали ужин в номер, как всегда.
Павел Иванович, как водится, ел молча. Потом сказал:
– Пошли спать.
Они легли рядом. Наташа прижалась к Павлу Ивановичу. Он обнял ее, поцеловал. Начиналась уже ставшая привычной игра.
И вдруг…
Павел с силой перевернул ее на спину. Она почувствовала на себе его тело, а потом…
– Ты что, Паша, нельзя… Пашенька, родной, ты что? Ты же знаешь, так нельзя… Ты что? Нет!
Она кричала, пыталась сбросить его, кулаками била по лицу.
Но его невозможно было остановить. Из нежного, ласкового мужчины Павел превратился в машину – сильную, мощную, жаждущую истинного удовольствия.
Наконец руки Наташи упали, тело напряглось как струна, а потом по телу разлилось ощущение какого-то неестественного, невыносимого счастья.
Так повторилось раз, второй… Ни ему, ни ей, казалось, был не нужен отдых: они купались в счастье, а от счастья не устают…
Наташа только спрашивала:
– Как же так, Паш, а? Почему? Ты же…
Он закрывал ей рот поцелуем и ничего не отвечал.
За окном гостиничного номера затаилась ночь. Спать почему-то не хотелось вовсе. Молчание давило.