Карл Великий

Сегень Александр Юрьевич

То, что они могут представлять опасность для него самого, об этом он и не подумал.

Утром, отлично выспавшийся, посвежевший, Ганелон продолжил путь. Отдохнувшие кони несли двух всадников по лесной дороге все дальше и дальше на юго-запад. Впереди дорога делала крутой поворот, огибая поросший кустарником холм. Здесь-то и пропела в воздухе перед его головой стрела, вонзившись в ближайшее дерево. Только счастливая случайность спасла Ганелона, за секунду до этого обернувшегося назад, на звук треснувшей ветки. В воздухе запела вторая стрела, но

Ганелон, уже понявший, в чем дело, хлестнул коня с такой силой, что тот, рванув вперед, едва не сподобился птице.

– За мной! – крикнул он своему слуге Сивасту, но в воздухе уже пела третья стрела, и в следующее мгновение Ганелон услышал стон, а еще через секунду – звук падения тела, словно что-то тяжелое уронили в лохань с вязким густым киселем.

Разглядев на холме три фигуры, он понял: путь отступления один – только вперед. Сражаться по колено в снегу сразу с тремя противниками, каким бы опытным меченосцем он ни был, – безумие. Проваливаясь по щетки [33] в снег, лошадь прыжками уходила все дальше и дальше от засады. Одна, потом другая, третья стрелы вонзились в щит, благоразумно переброшенный Ганелоном за спину.

33

Щетки – первый, над копытом, сустав ноги лошади; иначе – путовый сустав.

Обогнув холм, Ганелон оглянулся: погони не было.

3

Дня через три, переправившись в окрестностях Тура через Луару, Ганелон взял круче к югу и на исходе четвертых суток, смертельно уставший, замерзший, подъехал к воротам замка барона Ранульфа.

Сооруженное из громадных серых камней на вершине единственного в округе холма жилище барона мрачно возносило свои башни и башенки над окрестностями, словно угрожая и говоря своим угрюмым видом: я здесь! Да и название замка как нельзя лучше соответствовало характеру владельца – Морт.

Ворота, заскрипев, раскрылись. Одинокий всадник въехал во внутренний двор и с видимым облегчением сполз с лошади.

– Приветствую тебя, Ранульф, – только и смог выговорить он стылыми, неслушающимися губами, глядя на стоящего в дверях барона, и, пошатнувшись, был вынужден опереться на подоспевшего конюшенного.

Барон, коренастый, рыжеволосый, с глазами навыкате, напоминающими бычьи, хмыкнул и, глянув из-под нависших бровей на непрошеного гостя, бросил, не ответив на приветствие:

– Не лучшее время ты выбрал для путешествия.

Тем же вечером Ганелон сидел за гигантским дубовым столом напротив хозяина и жадно поглощал выставляемые стольником одно за другим оленину и зайчатину, сыр и хлеб, обмакивая ломти в блюдо с соусом и запивая их темным бордоским. Жарко пылавший камин и настенные факелы ярко освещали большой, увешанный коврами и тканями зал.

Наконец, отогревшийся и насытившийся, Ганелон откинулся на спинку резного мягкого кресла явно итальянской

работы и, нимало не смущаясь молчаливого и настороженно поглядывающего хозяина, потянулся.

– Уф-ф, – удовлетворенно выдохнул он и заговорил, прерывая затянувшееся за долгим ужином молчание: – Никогда не ел ничего вкуснее. Голод и холод способствуют аппетиту, не правда ли, барон? Спасибо за отменный ужин.

– Спасибо в сундук с солидами не положишь, – буркнул барон и добавил: – Выкладывай, с чем пожаловал?

– Торопишься, барон. Я чертовски устал, а мозги так и вовсе покрылись от холода ледяной коркой. С удовольствием бы сейчас забрался в постель и часиков двадцать отогревался.

– В аду отогреешься.

– Все мы там будем, Ранульф, все, – флегматично заметил Ганелон, не обращая внимания на грубый, неприветливый тон хозяина. – Тебе тоже там будет уготовано теплое местечко.

– А мне и на этом свете не холодно.

– Конечно, если сидеть у горящего камина, – продолжил Ганелон. – А вот каково тем, кто в такую стужу путешествует?

– Вот и сидел бы где-нибудь у себя в Сен-Бертене или в Дюрене у носатого Кёрла.

– Хороший совет, Ранульф, хороший совет. Да вот заботы навалились и погнали несчастного через всю Франконию в стужу и бездорожье.

– Несчастные сейчас желуди жрут, а ты от кур да зайцев лоснишься.

– Но, Ранульф, – умышленно обиженно протянул Ганелон и в упор глянул на барона, – неужели ты хочешь сказать, что я свинья и должен питаться желудями, жирея, чтобы в итоге попасть под нож мясника? И не ты ли тот мясник?

Ранульф не выдержал и первый отвел взгляд.

– Ай-яй-яй, а ведь мы как-никак родственники, – нарочито сокрушенным тоном произнес Ганелон.

– Мои родственники – это меч и кошель с денариями, других не знаю, – буркнул барон и замолчал, подозрительно вглядываясь в развалившегося в кресле Ганелона и думая: уж не пожаловал ли родственничек занять денег?

– А ты не меняешься, Ранульф, – рассмеялся Ганелон и, словно прочитав мысли барона, добавил: – Не переживай, я к тебе не за деньгами. Этого добра у меня пока хватает.

– Если хватает, поделись, – тут же ответил сообразительный Ранульф и алчно потер руки. – Бог приказал делиться.

– Ну, ну, барон. Не будем упоминать Всевышнего. Я действительно к тебе с важной вестью, иначе – ты прав – сидел бы в Дюрене и лакал бы рейнское с нашим достойнейшим государем. Благо пост кончился и у него сейчас пирушка за пирушкой.

– И что же это за новость, которую ты так торопился мне доставить, что отправился в путь, не дожидаясь весны?

– Говорят, ты оттягал у прямой наследницы все поместья Двельфа из Ле-Мана? А это большой кусок. Не подавиться бы тебе, – сказал Ганелон, становясь серьезным. – И сейчас я, видит Бог, не шучу.

– Ничего, – ответил барон, – я никогда не страдал несварением желудка, как-нибудь переварю и поместье Двельфа.

– Но при этом ты упрятал его дочку в монастырь, хотя не в ней дело.