Карьер
Шрифт:
– Здравствуйте, – слегка смущенно сказал Агеев, приподнимаясь на топчане. Он не сразу понял, за кого она его принимает, но ее простота в обращении настраивала на легкий, общительный лад.
Хозяйка молча стояла у порога, незнакомка еще раза два второпях затянулась и, бросив окурок наземь, старательно затерла его ботинком.
– Ну так что? Болечка?
– Да вот немножко, – сказал Агеев, догадываясь, что, по-видимому, это докторша.
– Немножко – пустяки. Теперь немножко не считается.
Подойдя
– Да-а, – неопределенно сказала женщина. – Барановская, несите воды.
– Теплой?
– Горячей. И полотенце тоже.
– Сейчас принесу, Евсеевна.
Хозяйка выскользнула за дверь, Евсеевна, раздумывая, выждала немного и, изучающе уставясь на него, спросила:
– Военный?
– Военный, – сказал Агеев, глядя в ее настырные, казалось, всевидящие глаза.
Под взглядом таких глаз говорить неправду было рискованно, он почувствовал это сразу.
– Ох-хо-хо, хо-хо! – горестно произнесла женщина, скорее, однако, в ответ на какие-то свои мысли. – Ну, снимай штаны.
– Совсем?
– Совсем. Чего стесняешься? Или больно стеснительный?
– Да я ничего, пожалуйста, – сказал он и, сидя, с преувеличенной решимостью стащил измятые брюки.
Евсеевна тем временем раскрыла свой саквояж, позвякивая инструментами, достала большие ножницы. Он принялся развязывать свою повязку, но докторша, ловко поддев ее, разрезала пополам и брезгливо отбросила в сторону.
– Да-а, картинка!
– Картинка, – согласился Агеев. – И, знаете, черви!
Он думал, что это его сообщение удивит или даже встревожит докторшу, однако на полном нахмуренном лице ее с темными усиками над верхней губой не дрогнула ни одна жилка, видно, ее занимало другое.
– Червячки – это ерунда! – сказала она, несколько раз ковырнув рану длинным пинцетом. – Червячки – это даже неплохо.
«Что же может быть хуже?» – раздраженно подумал Агеев.
– Но, знаете, я испугался...
– Не надо пугаться. В жизни вообще вредно пугаться. В войну тем более. Вот так, молодой человек!
– Это конечно.
– Вот именно. Осколок? – она снова, испытующе посмотрела ему в глаза.
– Осколок.
– Это похуже. Придется рассечь.
– Что рассечь? – не понял Агеев.
– Рану, конечно. Барановская! – хриплым баском позвала докторша, обернувшись к двери.
Молча зайдя в сарайчик, хозяйка поставила наземь чугунок с водой, положила на ящик чистое полотенце и отступила к двери, спрятав под темный передник маленькие сухие руки. Евсеевна отерла полотенцем вокруг раны, Агеев слегка поморщился – прикосновение ее руки отозвалось ощутимой болью.
– А ну ляг и отвернись, – приказала докторша. – Нечего смотреть, не маленький.
Он
– Сейчас мы таво... Это дело простое. Не успеешь почувствовать...
Острая боль в ране до кости пронизала ногу, Агеев дернулся, скрипнул зубами.
– Что, больно? – недовольно оборвала его стон Евсеевна. – Не ври! Это не больно. Это ерунда, комариный укус.
Он снова дернулся от такой же пронизывающей боли, но удержал себя, чтобы не застонать, закусил губу.
– Так, так... это ерунда... Да, тут набралось... Почистить надо. Так, это туда, это сюда... – приговаривала Евсеевна, ковыряясь в ране, и Агеев собрал в себе все силы, чтобы стерпеть без стона. Больно было зверски, всю ногу до кончиков пальцев резала глубинная боль, но, кажется, он стерпел. – Во-о-о-от! – довольно протянула докторша. – А теперь будет немножко того... Вроде комариного укуса будет. Может, чуть-чуть больше.
Не сразу сообразив, что она имеет в виду, Агеев на секунду расслабился, и в тот же момент резкий болевой удар мощно отдался во всем теле. В глазах у него померкло, он напрягся, обеими руками вцепившись в края топчана, словно боясь сорваться с него. И новый удар повторил прежний, потом что-то в ноге потянулось, напряглось и вдруг разом высвободилось.
– Вот, полюбуйся, какая железяка!..
Весь в холодном поту, Агеев приподнял голову – Евсеевна в кончике пинцета держала перед ним небольшой продолговатый осколок с зазубренными краями.
– Хорошо, что кость не задел. Еще бы на сантиметр – и плохо было бы твое дело, сынок, – сказала Евсеевна и швырнула осколок в угол за сено.
Агеев лежал, к своему удивлению, совершенно лишенный сил, отирая с лица обильно стекавший пот, руки его мелко тряслись, и он едва выдавил из себя «спасибо». Хозяйка его, которая в течение всей операции стояла за спиной докторши, все приговаривала что-то, чего он не мог расслышать, и Евсеевна ее оборвала:
– Да перестаньте вы, Барановская! Больно! Что это за боль! Для такого мужика!
– Что ж, что мужик? Всем больно, – тихо отозвалась Барановская.
Докторша между тем обрабатывала рану. Бросая на пол окровавленные клочки ваты, обтерла ногу, потом засунула в свежий разрез раны мокрый леденящий тампон и, ловко орудуя сильными руками, туго перевязала бедро.
– Вот так! Скоро танцевать будешь.
Побросав в раскрытый саквояж инструменты, она присела в ногах и принялась сворачивать цигарку. Барановская тем временем прибрала чугунок, полотенце и, хотя было тепло, накинула на обнаженные ноги Агеева старенький вытертый кожушок.