Караван в Ваккарес
Шрифт:
Туннель внезапно перешел в пещеру. Это была крошечная пещера высотой в человеческий рост и шириной около шести футов, но все же пещера. Боуман подполз к краю и заглянул вниз. Лучше бы он этого не делал! Внизу, на расстоянии сотен футов, лежала равнина с рядами серовато-коричневых оливковых деревьев, которые казались игрушечными.
Боуман осторожно подался вперед еще на несколько дюймов и посмотрел вверх. Вершина скалы находилась над ним на высоте не более двадцати футов, двадцати абсолютно гладких вертикальных футов без единого выступа или расщелины, о которые можно было опереться или зацепиться.
Он взглянул направо и увидел то, что ему было нужно. Это была тропинка, по которой
Но даже глупый горный козел, которым Боуман вовсе не считал себя, не рискнет пойти по этой смертельно опасной тропинке. И лишь обреченная жертва, каковой Боуман, без сомнения, был, могла отважиться на подобный шаг: ведь в данном случае не имело значения, каким образом наступит смерть.
Боуман не колебался, так как знал наверняка, что потеря времени приведет его к потере выбора: он будет вынужден остаться и сражаться в этой крошечной пещере. Поэтому он осторожно развернулся, спустил ;ноги через край и нащупал ногой выступ, по которому и начал медленно продвигаться вверх.
Лицом к скале, он ощупью переставлял ноги, широко раскинув руки в стороны и опираясь ладонями о твердую стену. Не потому, что он искал точку опоры, которой просто не было, а потому, что он не был скалолазом и, естественно, не имел никакого опыта. От высоты у него кружилась голова, и он знал: если посмотрит вниз, то неизбежно сорвется и кубарем полетит к оливковым рощам. Опытный альпинист, возможно, счел бы этот подъем воскресной прогулкой, но для Боумана это была самая трудная вершина в жизни. Дважды он оступался, дважды из-под его ног срывались и уносились в пропасть куски известняка, но в течение двух минут, показавшихся ему вечностью, он прошел по краю пропасти и оказался в безопасном месте, обливаясь потом, как в турецкой бане, и дрожа, как одинокий листок в осеннюю бурю. Он подумал, что ему нечего больше бояться, но ошибся; однако теперь он стоял на твердой поверхности и чувствовал себя значительно более уверенно.
Боуман рискнул бросить беглый взгляд через край пропасти. Никого не было видно. Он на мгновение задумался: что могло задержать его преследователей? Возможно, они подумали, что он прячется в темном тупике; возможно, выбрали другой путь — все возможно. У него не было времени для размышлений, ему надо было немедленно выяснить, как спуститься с вершины скалы, на которой он теперь находился. Ему необходимо было это выяснить по трем очень важным причинам. Если отсюда нет другого выхода (он чувствовал сердцем, что никакая сила в мире не заставит его вернуться к пещере), то ему придется торчать здесь до тех пор, пока канюки не обглодают его кости. Правда, он сомневался, что в это проклятое место залетают хоть какие-нибудь птицы. Если же имеется спасительная тропинка, ему необходимо сделать все возможное, чтобы цыгане не перекрыли этот путь. И наконец, если такой путь имеется и они считают его недоступным, то, возможно, его оставят здесь и отправятся вершить расправу над Сессиль Дюбуа, которую ошибочно считают его, сообщницей.
Боуман прошел не более десяти ярдов по ровной известняковой поверхности, лег на живот и посмотрел через край. Осторожность была излишней. Спасительная тропинка, очень крутая, покрытая обломками известняка, постепенно терялась в нагромождении обломков, которое, в свою очередь, выходило на плато Ле Боу. Непривлекательно, но доступно.
Боуман вернулся к краю пропасти и услышал голоса, сначала неясно, затем более отчетливо.
— Безумие! — это сказал Говал, и впервые Боуман был с ним согласен.
— Безумие для тебя, горца,
Боуман взглянул вниз. Он ясно увидел Говала и головы Ференца и Коскиса.
Коскис, очевидно пытаясь оттянуть принятие решения, сказал:
— Мне не хотелось бы убивать, Ференц.
— Сейчас не время для сомнений, — отозвался тот. — Мой отец приказал не возвращаться до тех пор, пока мы его не убьем.
Говал нехотя кивнул, нагнулся и, ощупав край, начал медленно двигаться вперед. Боуман поднялся, огляделся вокруг, нашел известняковый обломок весом по крайней мере фунтов пятьдесят, поднял его на уровень груди и подошел к самому краю пропасти.
Говал, очевидно, имел опыт альпиниста, так как поднимался в два раза быстрее, чем это удавалось Бо-уману. Ференц и Коскис, головы и плечи которых были сейчас хорошо видны, озабоченно посматривали по сторонам, наблюдая за продвижением Говала и не проявляя особого желания последовать за ним. Боуман подождал, пока Говал оказался прямо под ним. Говал однажды уже пытался убить его и теперь собирается сделать это снова. Боуман, не испытывая угрызений совести, разжал руки. Булыжник, на удивление беззвучно, ударил по голове и плечам Говала: результатом была мертвая тишина. Говал не издал ни единого звука, падая вниз, — очевидно, смерть наступила мгновенно, — и сюда не донесся шум падения тела Говала и булыжника, которые пролетели далеко вниз, к оливковым рощам. И тело и камень просто беззвучно исчезли из виду, погрузившись в небытие.
Боуман взглянул на Ференца и Коскиса. В течение нескольких секунд они стояли съежившись, на их лицах было написано потрясение, и хотя впечатление от катастрофы редко отражается на лицах мгновенно, но лицо Ференца почти сразу стало свирепым. Он вытащил из кармана куртки пистолет, направил его вверх и выстрелил. Ференц знал, что Боуман наверху, но не имел ни малейшего представления о его точном местонахождении; он выстрелил в приступе слепой ярости. Тем не менее Боуман быстро отступил на два шага назад.
Наличие пистолета по-новому осветило положение Боумана. Ясно, что, отдавая предпочтение ножам, они хотели избавиться от Боумана тихо и не привлекая внимания, но Ференц, в этом Боуман был уверен, не стал бы носить с собой пистолет просто так, без намерения использовать его в качестве последнего средства: бандиты хотели избавиться от него любой ценой. Боуман отметил про себя: пистолет или нож — все равно это для него вопрос жизни и смерти; поэтому он повернулся и побежал. Ференц и Коскис должны были бы уже двинуться обратно по туннелю; в любом случае было бы неразумно для них оставаться там, где они были: это могло обернуться для них безвременной, — разумеется, с их точки зрения, — кончиной.
Боуман мчался вниз по крутой каменистой насыпи, делая огромные прыжки, с трудом сохраняя равновесие. Преодолев три четверти пути к находившейся внизу куче известняковых обломков, он потерял равновесие, упал и покатился вниз по склону, отчаянно и безуспешно пытаясь зацепиться за что-нибудь. Наконец он остановился, больно ударившись правым коленом о первый же встретившийся на его пути булыжник.
Боуман был уверен, что разбил коленную чашечку правой ноги, так как при попытке встать его правая нога подвернулась и он снова плюхнулся на землю. Он попытался еще раз — эта попытка была ненамного успешнее первой; с третьей попытки он понял, что коленная чашечка лишь на время онемела и что позднее она сильно распухнет и будет болеть. Он поковылял, хромая, по тонкой каменистой осыпи, двигаясь в два раза медленнее, чем раньше: из-за боли в колене нога плохо подчинялась ему.