Карантин

Романушко Мария Сергеевна

“Едет! Ещё одна!” – вскрикивала шёпотом Ксюша.

…А потом Ксюша захотела арбуз. И мы ели его в темноте, почти наощупь, Ксюшу это почему-то очень веселило. Она сказала: “Давай запомним, как мы ночью ели арбуз! Мы ещё никогда не ели арбуз ночью”.

* * *

Выписали Антошу. Ура! Перед уходом он хотел взглянуть на Ксюшу, соскучился. Мы-то с ним всё же виделись каждый день и общались, а Ксюньку он видел только

разок в окошко. В тот раз он забрался на ясень – и они покуковали друг другу сквозь решётку…

А сейчас он приставил к стене лестницу (она валялась под окном – ремонт), и решил подняться к нашему окну. “Хочу на Ксюньку поглядеть!” Лестница была хлипкой, совершенно ненадёжной, и я испугалась.

“Не надо! Сынок, не надо!” – просила я его.

“Почему, Лисичка? Прикол будет!” – и он уже ступил на эти хрупкие ступени…

“Не надо нам твоих приколов!…” – закричала я, вне себя от страха, что лестница сейчас проломится – и он рухнет.

Антошино лицо, такое весёлое и задорное, тут же померкло. Обиделся. “Ах, не надо?…” Он бросил лестницу под окно – и стремительно пошагал прочь от нашего окна. Милый, любимый, родной мой мальчик, я не хотела тебя обидеть! “Антоша! Антоша, вернись!” – кричала я, но ветер заглушал мои слова, и он уходил всё дальше и дальше… “Почему Атося ушёл?…” – плакала Ксюша, прижавшись лицом к решётке.

“Молодой человек, вас зовут, вернитесь!” – крикнул мужчина, чей-то отец, стоящий под соседним окном. – “Вернитесь, молодой человек!”

Наконец, услышал. Вернулся.

Зарёванная Ксюша прилипла личиком к решётке.

“Сынок, как ты мог?!” – “А что?” – смотрел непонимающе.

“Как ты мог не попрощаться с Ксюшей?”

“Ты же сама сказала: не надо!”

Колючий, обиженный взгляд. Господи, совсем ребёнок ещё. Из-за такого пустяка обидеться! Обидеться до такой степени, что без оглядки причинить боль другому. Тому, кто слабее. Тому, кто ни в чём не виноват.

“Прости, сынок, я не хотела тебя обидеть”.

“Ну, и вы с Ксюшей меня простите…”

Вроде помирились. А в сердце – боль и горечь. Господи, как легко рушатся мостики понимания между людьми!… И кто подкладывает мины под эти мостики?

Что же, так всегда и будет теперь – все наши недоразумения будут ударять по Ксюше?…

“Ну, пока!” – ему, вырвавшемуся на свободу, уже не терпелось идти.

“Пока, сынок. Привет папе. Не забудь передать ему письмо”.

“Не забуду. Пока, Ксюха! Не печалься”.

– Пока, Атося, пока!… – кричала Ксюша и махала сквозь решётку ладошкой, пока Антон не скрылся за деревьями.

Всё. Антоша выписался. Грустно…

Ой, нет! Радостно!

* * *

Он ушёл, а я ещё долго смотрела на дорожку, по которой он ушёл, даже не ушёл – а улетел! Стремительный и страстный, переполненный планами и жаждой деятельности: расширение клуба “Переписка”, организация филиалов в разных городах, тематические тусовки, путешествия,

СВОЙ журнал!… Литературный журнал клуба “Переписка”!

Дай Бог тебе, сынок, на всё энергии и сил.

Интересно, как сложится наша дальнейшая жизнь в Новом домике? Вроде мы всё обговорили, и не один раз, ты со всем согласился.

Но порой ты соглашаешься лишь для того… чтобы всё сделать по-своему!

Ладно, время покажет, как оно будет. Главное, конечно, не раздражаться друг на друга, если наши взгляды в чём-то не совпадают.

* * *

У нас победа!

Во-первых, нам разрешили прогулки. Ура!!!

Во-вторых: я добилась официального разрешения на посещение нас родственниками! (Как будто мы в тюрьме.) Вымолила со слезами…

Потому что нельзя, невозможно ребёнку не общаться с теми, кого он любит! Тем более, такому непростому ребёнку, как Ксюша.

Убеждала, упрашивала, умоляла – сначала нашего лечащего врача, потом заведующую. А они твердили, как заведённые: “Не положено”. Сюр какой-то! Нигде во всём мире такого нет: чтобы отец не мог навестить своего больного ребёнка, брат – сестру.

Мне-то – легче: я вижусь, общаюсь, хоть по чуть-чуть – но всё же! Изредка звоню по телефону, когда его починяют.

Но каково Ксюнечке! Ей по-прежнему нельзя выходить даже в коридор. Врач увидела, как мы прогуливались к телефону, и отругала нас.

“Не положено, не положено, не положено…”

Почему они сдались, я так и не поняла. Но вдруг плотина рухнула. Разрешили!

* * *

Вскоре прибежал Антончик, принёс нам ещё одного Андерсена и большой грузовик, который запросила Ксюша.

“Антончик, зайдёшь к нам? Разрешили!”

“Ой, Лисичка, лучше – завтра, на подольше, сейчас бегу в институт…”

Убежал.

Вскоре пришла бабушка Лида, принесла внучке очередные вкусности и мешок лоскутков и ниток.

“Мама, может, зайдёшь? Разрешили!”

“Ой, только не сегодня, что-то горло побаливает и кашляю, боюсь Ксюшу заразить”.

Ну, ладно. Завтра Антон придёт на подольше. В палату! Будем играть, веселиться! Ксюша ликует…

* * *

8 октября 1994 года, суббота, 19-й день в больнице.

Первое утро карантина. О котором мы ещё не знаем.

Побежала к автомату, звоню Антоше: “Ну, как? едешь к нам?” – “Еду!” – “Скоро?” – “Скоро! Часа через полтора буду.” – “Не забудь белый халат и маску”. – “Уже взял”. – “Ждём тебя, миленький. Ксюша в таком нетерпении!… У неё целая программа: что она хочет тебе показать. Без конца приговаривает: представляю, как удивится Антоша!” – “Еду, еду!”

На обходе предупреждаю дежурного врача: “Сегодня у нас будет посетитель. Мой старший сын. Заведующая нам разрешила свидания”.