Карамело

Сиснерос Сандра

Я поворачиваюсь и вижу трех босоногих ребятишек – они смотрят на нас: девочка, сосущая подол линялого платья, и двое мальчишек, чьи тела покрыты пылью.

Проверяющий покрышки Папа заговаривает с ними:

– Это ваша сестричка? Не забывайте хорошенько заботиться о ней. Где вы все живете? Где-то рядом?

Он говорит и говорит, как мне кажется, довольно долго.

Перед самым отъездом Папа берет из машины мою резиновую куклу со словами:

– Я куплю тебе другую.

И не успеваю я вякнуть хоть слово, как мой пупс оказывается в руках той девочки! Ну как мне объяснить, что это

мой ребенок, моя кукла Бобби, у которой на левой руке не хватает двух пальцев, потому что я сжевала их, когда у меня резались зубы? Другой такой куклы нет на всем белом свете! Но не успеваю я ничего сказать, как Папа вручает куклу девочке.

Потом исчезают и грузовики, подаренные на Рождество Лоло и Мемо.

Трое детей бегут с нашими игрушками в холмы из пыли и гравия. Не отрывая от них глаз и широко разинув рты, мы вопим на заднем сиденье.

– Вы, дети, слишком избалованны, – ругает нас Папа, когда мы едем прочь.

Я действительно вижу, как через плечо бегущей девочки резиновая рука моей куклы Бобби с тремя пальцами машет мне на прощание? Или мне это только кажется?

6

Керетаро

Поскольку мы дети, нам забывают рассказывать о том, что происходит, или же нам о том рассказывают, но мы забываем. Не знаю, что из этого верно. Заслышав слово «Керетаро», я вздрагиваю и надеюсь, что никто ничего не вспомнит.

– Отрежьте.

– Все сразу? – спрашивает Папа.

– Все, – говорит Бабуля. – Они отрастут и станут гуще.

Папа кивает, и парикмахерша подчиняется. Папа всегда делает, что велит Бабуля, и пара движений ножниц превращает меня в pelona.

Чик. Чик.

Две косички у меня на голове, которые, как я помню, были всю мою жизнь, такие длинные, что я могла сесть на них, теперь лежат, словно дохлые змеи, на полу. Папа заворачивает их в носовой платок и засовывает в карман.

Чик, чик, чик. Ножницы шепчут мне на ухо всякие противные вещи.

В зеркале воет уродливая девочка-волчонок.

Всю дорогу до Мехико.

В первую очередь потому, что братья смеются и дразнят меня мальчишкой.

– О господи! Какой же chillona [52] ты оказалась. Ну что в этом такого страшного? – спрашивает Мама.

– Что может быть хуже, чем быть мальчиком?

– Быть девочкой! – кричит Рафа.

И все в машине хохочут еще громче.

По крайней мере я не самая старшая. Как Рафа, который однажды не возвращается с нами из поездки в Мехико.

– Мы забыли Рафу! Останови машину!

– Все в порядке, – говорит Папа. – Рафа остался с твоей бабушкой. Ты увидишь его в следующем году.

52

Здесь: плакса

И правда. Мы видим его только через год, и когда он возвращается к нам, волосы у него оказываются короче, чем мы помним, а его испанский столь же витиеват и правилен, как у Папы. Его отправили в военную школу,

такую же, в какую пришлось ходить Маленькому Дедуле, когда он был мальчиком. Рафа возвращается с фотографией класса, на которой он в форме военной школы, и он теперь выше и спокойней прежнего и такой странный, что нам кажется, будто нашего брата похитили и прислали взамен другого человека. Он пытается говорить с нами по-испански, но мы не разговариваем с детьми на этом языке, только со взрослыми. Мы игнорируем его и продолжаем смотреть мультики.

Позже, когда он сможет говорить об этом, то расскажет, каково быть покинутым своими родителями и оставленным в стране, где тебе не хватает слов для того, чтобы объяснить, что ты чувствуешь.

– Почему вы оставили меня?

– Ради твоей же пользы, чтобы ты научился хорошо говорить по-испански. Твоя бабушка думала, так будет лучше…

Это была идея Ужасной Бабули. И это все объясняет.

Ужасная Бабуля играет роль ведьмы в истории о Гензеле и Гретель. Она любит есть мальчиков и девочек. Она проглотит всех нас, если ей это позволить. Папа позволил ей проглотить Рафу.

Мы пробыли в Керетаро день. Пообедали там и ходили и смотрели на старые дома, и в самый последний момент Бабуля решила, что ей надо сходить здесь в парикмахерскую, потому что в маленьком городке это выйдет дешевле, чем в столице. Это написано на вывеске, которую мы замечаем, прогуливаясь после обеда, и таким вот образом Бабуля, Мама и я оказываемся в салоне красоты. Мальчикам скучно, и они ждут нас на plaa [53] .

Меня о чем-то спрашивают, я не понимаю, о чем, и мне отрезают косички – не успеваю я и слова сказать. А может, меня вообще ни о чем не спрашивают. А может, я задумалась, когда меня об этом спросили. Знаю лишь, что, когда мои косички падают на плиточный пол, я перестаю дышать.

53

Площадь

– Будто тебе руки отрезали, – ругается Бабуля. – Это же просто волосы. Знаешь, какие ужасные вещи случались со мной, когда я была маленькой, но разве я плакала? Я не заплакала бы даже по велению Бога.

– Мы будем вплетать их в твои волосы, когда ты вырастешь, – говорит Папа, как только мы оказываемся в машине. – Тебе понравится это, правильно я говорю, моя королева? Я закачу грандиозную вечеринку, на которой все будут в вечерних платьях и смокингах, и куплю большой-пребольшой торт, он будет выше, чем ты, оркестр заиграет вальс, и я приглашу тебя танцевать. Хорошо, моя богиня? Не плачь, моя красавица. Ну пожалуйста.

– Хватит сюсюкать с ней, – раздраженно говорит Мама. – А не то она никогда не вырастет.

До Керетаро тридцать три километра. Как только кто-то произносит это слово, во мне вспыхивает надежда на то, что никто ничего не помнит, но они ничего не забывают, мои братья.

– Керетаро. Эй, помнишь, здесь Лале отрезали косы!

Их смех впивается в меня, будто акульи зубы.

Керетаро. Моей шее холодно, словно ее касаются ножницы. Керетаро. Керетаро. Это звук щелкающих ножниц.