Капут

Малапарте Курцио

– Откуда ты узнал? – спросил меня Галеаццо с видимым недовольством.

– Мне рассказал граф де Фокса, посол Испании в Финляндии. Об этом знают все. Это секрет Полишинеля.

– Je l’ai entendu reconter pour la premi`ere fois `a Stockholm, – сказала Анна Мария. – Tout le mond le savait, `a Stockholm [492] .

Галеаццо только улыбался, не знаю, от раздражения или оттого, что попался. Все смотрели на него и тоже улыбались, а Марита крикнула:

– Take it easy [493] , Галеаццо.

492

В первый раз я услыхала эту историю в Стокгольме. Там об этом знают все (фр.).

493

Не

бери в голову (англ.).

Женщины вежливо подсмеивались над ним, Галеаццо тоже пытался улыбаться, но фальшь звучала в его смехе, что-то в нем надломилось.

– Прав был Франсуа-Понсе, – сказала Патриция, – ca ne vaut pas la peine [494] .

– Oh non, vraiment, ca ne vaut pas la peine de mourir [495] , – сказала Жоржетт.

– Умирать не хочет никто, – сказала Патриция.

Галеаццо помрачнел и расстроился. Все принялись обсуждать сотрудников графа Чиано. Молодые дамы принялись перемывать косточки послу В., едва вернувшемуся из Южной Америки и сразу разбившему свой бивуак в гольф-клубе, чтобы быть постоянно на виду у Галеаццо в надежде не остаться обойденным и забытым.

494

Оно того не стоит (фр.).

495

О да, это не стоит того, чтобы умирать (фр.).

– Je joue au golf m^eme dans l’antichambre du Palais Chigi [496] , – сказала Сиприен.

Патриция завела разговор об Альфиери, и все дамы вскричали, что для Италии большая удача иметь такого посла, как Дино Альфиери. «Он так красив!» В то время по всей Италии ходила потом оказавшаяся придуманной каким-то остряком история о том, как один немецкий военный летчик, застав свою жену в постели с Альфиери, отхлестал его плетью по лицу.

– Боже мой! – воскликнула Патриция. – Его могли изуродовать!

496

В гольф я играю даже в вестибюле палаццо Киджи (фр.).

Анна Мария спросила Галеаццо, правда ли, что он отправил Альфиери послом в Берлин, потому что ревновал к нему? Все рассмеялись, Галеаццо тоже, хотя было понятно, что это ему не понравилось.

– Я – ревновать? Это Геббельс ревнует, это он хочет, чтобы я отозвал Альфиери.

– О Галеаццо, оставь его на месте, – сказала Марита без задней мысли, – в Берлине так хорошо!

Все разразились хохотом. Потом стали обсуждать Филиппо Анфузо и его мадьярских возлюбленных.

– В Будапеште, – сказал Филиппо, – женщины и знать меня не хотят. Мадьярки все брюнетки, поэтому сходят с ума от блондинов.

Тогда Жоржетт повернулась к Галеаццо и спросила, почему он не пошлет в Будапешт посла-блондина?

– Блондины? А кто у нас блондин? – сказал Галеаццо и принялся считать на пальцах служащих блондинов.

– Ренато Прунас, – подсказала одна.

– Гульельмо Рулли, – назвала другая.

Но Галеаццо терпеть не мог Рулли, он никогда не пропускал случая уколоть его, поэтому, наморщив лоб, сказал:

– Нет, Рулли – нет.

– Я блондин, – сказал Бласко д’Айета.

– Да, Бласко, Бласко, пошли его в Будапешт, – закричали дамы.

– А почему нет? – сказал Галеаццо.

Но Анфузо, которому шутка не понравилась, ибо он хорошо знал, как происходит подбор и выдвижение послов в палаццо Киджи, повернулся с улыбкой к Бласко д’Айете и жестко сказал ему:

– Ты всегда готов утащить у меня из-под носа мое место, – намекая на то, что Бласко однажды уже заменил его на посту главы кабинета графа Чиано.

Все женщины принялись возмущаться, почему Альберто еще не был произведен в советники, а Буби не удалось войти в кабинет министров, и почему Гиджи переведен в Афины, когда так

успешно работал в Бухаресте, и почему Галеаццо не решается назначить Чезарино послом в Копенгаген вместо Сапуппо, «который уже так давно работает, что неизвестно, чем он занимается в Дании».

– Хочу вам рассказать, – сказал Галеаццо, – как посол Сапуппо воспринял новость о вторжении немцев в Данию. Сапуппо клялся и божился, что немцы не окажутся настолько глупыми, чтобы занять Данию. Вирджилио Лилли клялся и божился в обратном. Посол Сапуппо говорил: «Но дорогой Лилли, скажите, что делать немцам в Дании?» Лилли отвечал: «Зачем вам знать, что делать немцам в Дании? Вам важно знать, придут они в Данию или не придут». «Не придут», – говорил Сапуппо. «Придут», – говорил Лилли. «Но, дорогой Лилли, – говорил Сапуппо, – вы хотите знать больше, чем я?» Вирджилио Лилли жил в отеле «Британия». Каждое утро ровно в восемь старый седой камердинер с розовым, обрамленным длинными бакенбардами лицом, одетый в синюю с золотыми пуговицами ливрею, пунктуально входил в его спальню, держа поднос с чаем, ставил его на столик возле кровати и с поклоном говорил: «Voil`a votre th'e, comme d’habitude» [497] . Эта сцена повторялась двадцать дней каждое утро точно в восемь и заканчивалась одной и той же фразой: «Voil`a votre th'e, comme d’habitude». Однажды утром старый камердинер вошел, как обычно, ровно в восемь и с обычной интонацией в голосе с поклоном сказал: «Voil`a votre th'e, comme d’habitude les Allemands sont ariv'es» [498] . Вирджилио вскочил с постели и позвонил послу Сапуппо сообщить, что немцы ночью вошли в Копенгаген. История очень развеселила всех, а смеявшийся вместе со всеми Галеаццо, казалось, пришел в себя после недавнего конфуза. От Сапуппо разговор перешел к войне, и Марита сказала:

497

Вот ваш чай, как обычно (фр.).

498

Вот ваш чай, как обычно, пришли немцы (фр.).

– Какая скука!

Остальные запротестовали, потому что американских фильмов больше не показывали, во всем Риме не было ни капли виски, ни пачки американских или английских сигарет, а Патриция сказала, что на этой войне мужчинам остается делать только одно – воевать, если у них есть к этому желание и время. («Желание будет, – сказал Марчелло дель Драго, – а вот времени не хватит».) А женщинам остается ждать прибытия англичан и американцев с победными запасами «Кэмела», «Лаки Страйка» и «Голд Флейка».

– A whale of a lot of Camel [499] , – сказала Марита на жаргоне журнала «Нью-Йоркер».

Все принялись говорить на странном английском Оксфорда и «Харперс Базара».

Вдруг в открытое окно влетела муха, потом вторая, потом еще десять, еще двадцать, сто, тысяча, и за несколько секунд туча мух наводнила бар. Это был час мух. Каждый день в определенное для каждого сезона время жужжащие рои мух налетали на гольф-клуб Аквасанты. Игроки отмахивалсь клюшками, побросав сумки в траву, caddy отбивались от черных вихрей сверкающих насекомых, старые римские матроны – в девичестве Смит, Браун, Самуэль, напыщенные дамы в тюрбанах, перезрелые красотки поколения д’Аннунцио – все спасались бегством, отбиваясь руками и тростями с серебряным набалдашником.

499

Великое множество сигарет «Кэмел» (англ.).

– Мухи! – крикнула Марита, вскочив на ноги.

Все рассмеялись, а Марита сказала:

– Это смешно, но я боюсь мух.

– Марита права, – сказал Филиппо Анфузо, – мухи приносят беду.

Взрыв смеха встретил слова Филиппо, а Жоржетт заметила, что Рим каждый год поражает какая-то напасть: то мыши, то пауки, то тараканы.

– А с началом войны появились мухи, – сказала она.

– Гольф в Аквасанте знаменит мухами, – сказал Бласко д’Айета. – В Монторфано и в Уголино все смеются над нами.