Капитан Удача
Шрифт:
В то же время в этом отглаженном щёголе, назвавшемся кратким псевдонимом «Акиа», не было и капли высокомерия — он говорил легко, ничем не обозначая кастовой разницы с Уле. Уже на третьей-четвёртой минуте беседы с ним можно было забыться и перестать следить за словами. Пришлось быть настороже, чтобы не сказать лишнего. Когда визитёр, насытив своё любопытство, ушёл, Расстрига доложил Уле, что именно предъявил Акиа для входа в убежище — удостоверение офицера армейской разведки в чине эксперта-лазутчика. Звание солидное!
Армия? почему армия интересуется Фольтом? Обычно теми, кто незаконно опускается со звёзд, занимается ОЭС... Акиа
Расстрига Лье на допросах не присутствовал, но очень хотел знать правду. Для ответа Уле выбрал уклончивый вариант: «... во всяком случае, больше такой же возможности бежать не представится». Лье отступился; он был не настолько бесцеремонным, как могло показаться.
А Уле мысленно вернулся к своему нечаянному спасителю.
За исключением Фольта, ему довелось видеть звёздного лишь однажды, в детстве — этот франт прохлаждался на выселках между рейсами корабля-лифта, в гостях у дружественной полиции. Своим поведением он вызывал всеобщую жгучую зависть — кто ещё мог так непринуждённо держаться на голову выше господ хозяев, не говоря уже о всяких высельчанах? Вяло, даже нехотя принимал звёздный многообещающие взгляды мункэ, платил им не глядя, сколько банов рука возьмёт. Повзрослев и выучившись, Уле понял, что вялость сошедшего с небес означала болезненную адаптацию к тяготению и климату планеты после комфорта там, наверху, а беззаботное валяние под тентом, скорее всего, перемежалось сеансами тщательного приборного контроля траектории лифта, но память — память сохранила одно его абсолютное превосходство над выселками.
У Фольта обстоятельства сложились по-иному, он и вёл себя иначе. Уле подумал, что, может быть, некоторым звёздным свойственно человеколюбие. Своим поведением Фольт несколько противоречил широко распространённому мнению о звёздных как о законченных эгоистах, озабоченных только наживой и готовых ради неё свернуть шею и себе, и другим.
Завернувшись в одеяло, Уле вспомнил своего безымянного пациента — блёклое заострённое лицо без следа красок и паст, провалившиеся глаза... Фольт не угрожал, ничего не сулил, лишь описал в немногих словах случившееся и то, что он успел и сумел сделать — увы, гораздо больше, чем мог сделать он, Уле. Если бы хоть связь с клиникой всех цивилизаций!..
Помаявшись с боку на бок, Уле заснул — усталость одолела. Ему снилось, что он муун и мчит на роскошном авто по белой дороге, а впереди его ждёт нечто невыразимое, прекрасное и загадочное.
Лье достал новую сигару, обнюхал её, вздохнул и, откусив немного, стал жевать. Терпкая горечь развеяла сон. Он прополоскал рот и — чем бы ещё заняться? — съел кусок холодного пирога от ужина.
У врат поворчал
Низкий, длинный и широкий катафалк пробкой закрыл врата; шофёр в берете погребальной службы препирался с милиционерами.
— Ехали, ехали — и теперь на улице ночевать? так, что ли?
Старший милиционер со скукой перечитал бланки. Заупокойная оплачена за счёт Облачного Чертога, удостоверение о смерти прилагается, отметка о дне и часе службы по усопшему — вот она.
— Надо настоятеля уведомить, а он почивает. За стоянку оплатить, за ночлег...
— Будь по-твоему, пиши квитанцию. Родня нам вернёт.
Держась в тени галереи, Лье медленно пошёл обратно в келью. Гоняют катафалк ночью к заутрене, норовят подешевле отделаться...
А навстречу — умви, та. беглая от сутенёра, идёт в задумчивости вдоль колонн, накрывшись казённой накидкой.
— Не спится, душенька? — участливо поинтересовался Лье, с приязнью разглядывая кое-как затёртые белилами фазовые разводья на её личике.
— Как и тебе, я смотрю, — она приценилась к Лье печальными глазами. — Составь компанию.
— Давай погуляем. Я не прочь.
— Тоже — сидишь?
— Нет, доверитель за одного парня.
— А-а... а я одна. Кто это там?
— Да вот... среди ночи покойников катают.
— Брр... так я совсем не засну.
— Пилюли у келаря возьми и спи себе.
— Его добудишься... И неохота.
Лье потянуло как-нибудь приласкать бедняжку, но ей бы это, вероятно, не понравилось. Походить, поболтать — вот что ей надо.
Катафалк вразвалочку влез во двор, милиционер показал, где ставить машину, махнул: «Келью занимай пустую, по той стороне», — и поплёлся к сторожке; створки врат вернулись на свои места.
Габаритные огни машины погасли, но никто не вышел. Потом обе дверцы кабины одновременно раскрылись, и двое в траурных комбинезонах без лишнего шума пустились бегом к галерее, держа наготове короткие ручные пулемёты.
— Падай! ложись, дура! — яростно зашипел Лье сквозь зубы, надёргивая глушитель на ствол револьвера.
Умви, завидев оружие, крысой вильнула за колонну и скорчилась там.
Двое из похоронного бюро скользили по галерее, отыскивая келью.
Наёмные убийцы. Явились, чтобы разделаться с Уле. Не надо быть книжником и епархом, чтобы догадаться.
Пок! — выстрел прозвучал невинным щелчком. Первый свалился, звякнув пулемётом о каменный пол; второй присел, и — туррррр! — глухим треском очередь насквозь прошила галерею; пули сухо застучали, впиваясь в штукатурку, чиркнули по колонне. Пок! пок! — Лье стрелял снизу, чуть не сев умви на спину. Второй зашатался, хватаясь за стену, и тоже упал.
«Тихо-то как!» — удивился Лье, переводя дух.
— Подружка, жива?
— Нннебо светлое, помоги мне... — тряслась умви.
— Слушай — ты ничего не видела, ясно? Цыц в келью... ползком, ползком!
Как ветер по верхушкам деревьев, Лье пронёсся до поворота галереи — а из катафалка уже выглядывала третья рожа в берете... сколько их там?
Рукой в платке Лье рывком перевёл тумблер с нейтральной позиции на отметку «Рассветное небослужение ко дню нэко».
Ночную тишину взорвал гимн «Славься, Небо зари пробуждающей!» Динамики с углов двора дружно ударили по катафалку торжественной музыкой. Катафалк дёрнулся, кренясь, хлопая дверцами, с рёвом вывернул к вратам; створки проломились, и машина исчезла.