Капитан флагмана
Шрифт:
34
Много искореженного, обгорелого железа довелось видеть Бунчужному во время войны. Обрушенные пролеты мостов. Разбитые паровозы и вагоны вдоль откосов железнодорожных насыпей. Изуродованные снарядами танки. Куски обгорелых самолетов. Но то была война. А тут…
– Будто фугасным шарахнуло! – произнес кто-то за спиной, словно прочитав его мысли.
Бунчужный оглянулся, увидел Скибу. Кивнул.
– Да, отличились к празднику. Приготовили подарочек.
– С чего начнем, Тарас Игнатьевич? – спросил Лордкипанидзе.
Бунчужный повернулся к главному инженеру:
– Срочно
– Есть, Тарас Игнатьевич! – ответил тот и быстрыми шагами направился к трапу.
– Тебе, Лорд, на совещании делать нечего. Останешься тут. Организуй людей, убери все лишнее. – Он повернулся к Скибе. – Ну, что скажешь, Василий Платонович?
– А что тут говорить, Тарас Игнатьевич, залатаем. Суток за двое заштопаем, и не найдете, где та дырка была.
– Двое суток никак нельзя. Сутки.
– Сутки?.. – Скиба задумался. – Можно и за сутки. Только надо всю дырку единым куском закрыть. И так, чтобы стык в стык, до миллиметра. Управился бы только сборочный. А мы поспеем. Жаль, Назара Фомича нема, Каретникова…
– Ладно, давай собирай бригаду. Машины возьми у начальника транспортного. Скажи – я велел. И за Каретниковым пусть заедут. Он знает. Все!
Когда Тарас Игнатьевич сошел на пирс, ему сообщили о звонке Людмилы Владиславовны. Он тут же направился в поликлинику, чтобы проведать раненых и заодно позвонить Волошиной.
В поликлинике Бунчужному сказали, что пострадавшие отправлены в больницу. Ничего опасного для жизни. Оказана помощь.
Бунчужный позвонил Волошиной.
– Что случилось, Людмила Владиславовна?
– Мне нужно сейчас же вас увидеть, Тарас Игнатьевич.
– Сейчас? Да что случилось?
– Это не телефонный разговор. Я сейчас еду к вам. Буду через десять – двенадцать минут.
– Хорошо. Я у себя.
Тарас Игнатьевич хорошо знал, что нужно делать для срочной ликвидации последствий аварии. Сейчас придут руководители отделов, заместители, начальники цехов. Он изложит им свой план, поставит задачу. Потом они скажут каждый свое слово. Что-то уточнят, что-то потребуют от него, в свою очередь предложат что-нибудь более рациональное. Они будут высказываться коротко, стараясь быть предельно лаконичными, как на фронте перед наступлением. Приучились так. Затем он – тоже очень коротко – резюмирует все и отпустит их.
Он привык перед совещаниями, особенно такого рода, обдумать все до мелочи. Но сейчас ему очень мешал звонок Волошиной. Он ловил себя на том, что все время то и дело возвращается к мыслям о предстоящем визите Людмилы Владиславовны. Посмотрел на часы. «Черт бы ее побрал, обещала быть через десять минут, а уже четверть часа прошло».
Она вошла бледная, встревоженная. Поздоровалась, не глядя в глаза. Тарас Игнатьевич был готов услышать самое страшное о жене. Но то, что он услышал, потрясло его. Он сидел неподвижно, чуть подавшись вперед, глядя куда-то мимо Волошиной, сжимая ладонями край стола. Волошина закончила. Он молчал. Только пальцы побелели, да вздулись и тут же растаяли желваки на лице.
Открылась дверь. Показался главный инженер, за ним другие.
Бунчужный поднялся.
– Заходите, заходите, товарищи, – повернулся к Волошиной. – Извините, Людмила Владиславовна. У меня экстренное совещание. Сейчас.
«Да что он, каменный?» – подумала Людмила Владиславовна и поднялась.
…Багрий
Тарасу Игнатьевичу надо позвонить. Но что ему сказать? Он сидел и думал, думал. Потом поднялся, подошел к стеллажу с книгами, взял томик Толстого. Стал перелистывать. Посмотрел несколько страниц. Закрыл книгу. Похлопывая корешком по ладони, что-то искал глазами на полке. Что же он хотел найти?.. Ах да, вот это: Вересаев. «Невыдуманные рассказы». Неторопливо перелистал. Где же это?.. Вот!
«Я хочу кричать, вопить, дайте мне право свободно распоряжаться собой! Примите мое завещание, исполните его. Если я окажусь негодным для жизни, если начнет разлагаться мое духовное существо – вы, друзья, вы, кто любит меня – докажите делом, что вы, друзья, меня любите. Сделайте так, чтобы мне достойно уйти из жизни, если сам я буду лишен возможности сделать это!»
Нет, немного дальше. Вот здесь!
«Умирала его мать, – он очень ее любил. Паралич, отек легких, глубокие пролежни, полная деградация умственных способностей. Дышащий труп.
Сестра милосердия:
– Пульс падает, вспрыснуть камфору?
– Вспрысните морфий.
Сестра изумленно открыла глаза:
– Морфий?
Он властно и раздельно повторил:
– Вспрысните морфий!
Мать умерла.
У меня к нему – тайное восхищение, любовь и надежда. Однажды я ему сказал:
– Самый для меня безмерный ужас – это жить разбитым параличом. А у меня в роду и со стороны отца, и со стороны матери многие умерли от удара. Если меня разобьет паралич, то обещайте мне… да?
Мы поглядели друг на друга в глаза, он с молчаливым обещанием опустил веки».
Багрий закрыл книгу. «Тайное восхищение, любовь и надежда». Да нет же, тут совсем другое. Там ведь полное разложение духовной сущности, а тут… Нет, и не в этом суть. Каждый больной, переступая порог больницы, должен верить, что здесь, в доме скорби, люди в белых халатах сделают все, чтобы вырвать для него у смерти как можно больше дней, часов, минут и секунд. Да, да, и секунд. В этом суть.
Он лег поздно. Несколько раз просыпался. Один раз, проснувшись, обнаружил, что сидит у себя в кабинете в кресле за столом, накинув теплый халат. Как он пришел сюда, он не помнил. На столе перед ним лежал томик Толстого: «Смерть Ивана Ильича». Что он искал в этой книге? По-видимому, вот эти строчки, подчеркнутые. «Все то же и то же, эти бесконечные дни и ночи. Хотя бы скорее. Что скорее? Смерть. Мрак. Нет, нет. Все лучше смерти!»
– Да, да, – пробормотал Багрий. – «Все лучше смерти». Как это верно! – Он поставил книгу на место и вернулся в спальню. Уснул сразу же.
…Когда Галина вернулась домой, часы на башне горисполкома пробили полночь. Усталым движением сбросила шарфик, опустилась на диван.
– Что с тобой? – спросил Сергей.
Он мог и не спрашивать. Он был готов к тому, что она скажет. Даже слова утешения были готовы. Давно уже.
– Мама умерла?..
– Я умертвила ее.
У Сергея перехватило дыхание.