Кандалы
Шрифт:
Он долго не мог всласть нахохотаться. Старший брат глухо вторил ему с набитым ртом, смеясь ребяческому смеху Вовки. Вовке двадцать пять лет, но он смешлив попрежнему. Высокий, худощавый и широкоплечий, одного типа с братом, блондин с чистым, белым, открытым лицом, со звездой во лбу, Вовка производил теперь впечатление чего-то устойчивого, сочного и ядреного.
За чаем он стал рассказывать о школе и своих учениках. Лицо матери светилось счастьем.
— Прошедшее — печально, настоящее — скверно, будущее — светло! — весело говорил он. — Единственная моя отрада, все мои радости и надежды сосредоточены вокруг моих учеников, этой маленькой России будущего! Глядя на них, я совершенно уверен в светлом будущем нашей страны! Эх! посмотрел бы ты на них,
Брат удивленно смотрел на него: пылкую, любящую душу надо было иметь, чтобы так сиять от радости за деревенских ребят, в которых — сам еще юноша — Вовка видел как бы всеобщее, славное будущее.
— По воскресеньям, — продолжал тот, забыв о простывшем стакане, — у нас происходят уроки физики сверх школьной программы со всякими опытами! На эти уроки, кроме старших учеников, ходят парни и даже бородатые мужики. Сами собой падают их представления о четырех углах земли, о громе пророка Ильи. После физических опытов, в которых я теперь собаку съел по части фокусов, происходит, наконец, самое волнующее: чтение того ученического сочинения, которое признано мною за лучшее. Читает сам автор. Против него становится избранный критик и по окончании чтения старается отыскивать недостатки произведения. Остальные тоже участвуют в критическом разборе. Всем заседанием, конечно, руковожу я, все поэтому происходит в порядке, стройно. Мнения и возражения выслушиваются до конца. Происходит подробный литературный разбор! И какие — если бы ты только видел — происходят сцены, иногда забавные или трогательные — просто разлюли-малина! Народ все, брат, умственный и очень серьезный: шутить с ними никому не посоветую!.. Иногда прямо — страсти разгораются! Хо-хо-хо! Например — что было, когда один мальчишка девчонку ударил! Женский вопрос разрешали. — Вовка глотнул из стакана, но вдруг поперхнулся, вспомнил что-то смешное. — У нас учрежден свой товарищеский суд, выбираются судьи, члены, председатель, депутаты, комиссии! Все уже знают такие слова, как президиум, пленум и прочее!.. Это, брат, в будущем очень им пригодится! Я — как учитель — никого не наказываю: все разбирает суд, а я только невидимо все направляю, чтобы не спуталась вся эта организация!..
— А ты пей чай-то! Успеешь рассказывать! — вмешалась мать и пожаловалась Вуколу: — Уж он так свою школу любит, про питье и про еду забывает!
Вовка залпом выпил стакан и продолжал, весь переполненный тем, что хотелось ему рассказать:
— А на суде какие трогательные сцены происходят! Например — примирение врагов! Судьи как себя держат степенно, как вдумчиво разрешают вопросы! А председатель! А редактор! А какие у нас есть поэты и писатели! Я просто влюблен в этих чертеняток, ей-богу! Сердце радуется и дрожит, горит и прыгает! Эх! вот она, моя маленькая будущая, новая Россия! Верю, верю в нее!
Он вынес из своей маленькой комнатешки, служившей ему кабинетом и спальней, несколько тетрадок в разрисованных виньетками обложках с надписью крупными буквами «Ученик», развернул одну тетрадь, потом другую и как стоял на коленях, когда рылся в тетрадях, так и начал читать вслух.
— Ну, слушай вот! Описание летнего утра из повести четырнадцатилетнего автора «Вор»: «…лениво очнулся пруд и шевельнулся в берегах, а на берегу стояла деревня. Она тоже пробуждалась. Избы молча покуривали свои трубочки…» Каково? А? — торжествуя, перебил он самого себя. — Это пишет подросток! Целую повесть навалял с такой тенденцией, что в существовании воров виновато общество!
— А вот тебе еще стихи десятилетнего Гришутки — приветствие второму классу:
Здравствуйте, товарищи, Здравствуй,Тут голос его дрогнул. Учитель густо и звучно крякнул, вскочил и на минуту скрылся в своем кабинете.
Вукол молча переглянулся с матерью.
— Плачет! — прошептала она, перетирая чайную посуду, и потихоньку вышла из комнаты.
Через минуту Вова вышел в сарпинковой косоворотке с пояском и сказал брату:
— Ну, мне сейчас надо в нашу библиотеку — книги выдавать. Пойдем! Посмотришь!
Общественная библиотека помещалась в одной из комнат пустовавшего дома Павла Листратова.
— Павел совсем в город переселился, купцом стал. Однако библиотеку пустил в свой дом бесплатно. Семья иногда летом приезжает по старой памяти, а он — редко. Кирилла и вовсе не видим. Ты встречался с ним?
— Одно время долго не видались. На медицинский-то я в Москву перевелся, а его скоро опять вышибли. Он большею частью бывает невидим. Теперь опять соловецкое сиденье у него. В Москве на этот счет неспокойно. Он совсем подпольщиком стал. А брат его жены из ссылки за границу переехал, подпольную газету издает.
— Мы ее здесь получаем. Вообще — люди делают что-то. Надо делать и нам. Да-а! Исполняется мечта Некрасова о том, как мужик не милорда глупого, а Пушкина и Гоголя с базара понесет!
— Мне Степан Романев, — заметил Вукол, — только что рассказывал про закрытие библиотеки в Кандалах!
— Хо-хо-хо! — сочно захохотал Вовка, — знаю я эту историю! Что ж! Борьба только еще начинается! То ли еще будет! Ты являешься к нам в очень интересное время… Хорошо, если бы еще кого-нибудь принесло! Это ловко, что ты будешь в Кандалах: село большое, на бойком месте, там у них в Народном доме спектакли бывают, собрания и даже лекции… Вот и ты, кроме медицинской деятельности, с просветительными лекциями будешь выступать… деревенский университет можно устроить… Ба! — Вовка хлопнул себя по лбу, — ведь ты же скрипач! Кончил консерваторию?
— Не только кончил, но еще и в Париж хотели послать меня совершенствоваться на казенный счет.
— За чем же дело стало?
— А за тем, что оставил этот вопрос открытым. Как раз призвали меня врачом на войну, а теперь в деревню потянуло…
— Значит, предпочел дело земского врача?
— Да ведь ты же сам говоришь, что «в годину бед, нужды и горя не время в шахматы играть, красу небес, долин и моря и ласки милой воспевать!» На скрипке я тогда заиграю, когда… Послушай-ка, дядя-то наш — Лаврентий — дома?
— Конечно, нет! В поле все, жнитво кончается, вечером зайдем к нему… Умный мужик дядя Лаврентий! Говорит мало, особняком держится, но видно, что когда-нибудь его… Читает много!
Они вышли в проулок, к спуску от листратовских домов, откуда внезапно открылась вдали безграничная ширь Волги, убывавшей после половодья.
Вода сбыла. На горизонте чуть виден был сумрачный Бурлак. Волга величаво плыла, блестящая, как сталь.
Утреннее солнце золотило нежнорозовые облака, причудливо таявшие в глубокой вышине прозрачного неба. Побледневший серп луны еще виднелся высоко между белоснежных облаков. Воздух, напоенный утренней прохладой, был чист и свеж.
Внизу, над Постепком, слышалось не то пение, не то плач женского голоса; под большим раскидистым деревом на берегу у воды сидела женщина в желтом платочке и плакала нараспев, как плачут по покойникам.
— Это Иваниха вопит! — спокойно сказал Вова. — У нее утонул в половодье десятилетний сын, тело-то так и не нашли — унесло водой! Она каждое утро на заре выходит на речку и вопит: старинный обычай, уцелевший в народе с древних времен.
Соколик мой ясный, Сыночек ненаглядный… —