Кандалы
Шрифт:
Многие подходили пожать руку бывшему другу детства.
— Эх, Вукол! — с чувством сказал Лёска, вытирая глаза изуродованной рукой, — а помнишь, как мы стогно сожгли? Как ты про Троянску войну рассказывал? Умер ведь брат мой Степан, главный-то поджигатель. На войне убит!
— Он и сам хороший зажигатель! — перебил, улыбаясь, Аляпа.
Лаврентий сидел, опустив голову, словно все еще слушал речь племяша.
— Итак, — кого же послать? — после некоторого молчания спросил Солдатов, привычно руководивший собранием. — Из молодых трезвенников не пропустят: скажут — революционер!
— Кого-нибудь постарше
— Такого, кого еще не знают в волости!
— И чтобы с виду смирный был!
— Выходит — Лаврентия и пошлем!
Лавр медленно поднял голову.
— Верно! — поезжай-ка с богом!
— Лавруша, потрудись!
— Правильно! Мужик серьезный, дельный!
— Сойдет за преданного начальству!
— Поезжай, Лаврентий!
Общий говор возрастал:
— Лаврентия!
Он молча встал. Сказал спокойно, просто:
— Хорошо! Я поеду. А наказ прошу такой: вся земля — народу!
Все весело загалдели:
— Спасибо!
— Молодец, Лавруша!
— Надеемся на тебя! Зря слова не скажешь!
Так попал Лаврентий на крестьянский «банкет» делегатом от деревни Займище.
Смеркалось. Чуть-чуть падал первый снег-пороша. В избах зажигались огоньки. За селом с тихой степной станции только что отошел поезд, пыхтя и выбрасывая клубы черного дыма. Когда он скрылся в ложбине и железные звуки его колес замерли в воздухе — установилась опять тишина вечернего деревенского поля.
Избы села Кандалы, богатого когда-то, словно ушли в землю, покосились, измельчали, смотрели растерянно, уныло. Кое-где в обмазанных красной глиной — как бы заплаканных — окнах тускло мигали огоньки, и смотрела оттуда угрюмая бедность.
На широкой песчаной площади стояла большая красная кирпичная церковь, площадь стала больше, и дома кругом почти все изменились, за исключением волостного правления. Рядом, на месте старой министерской школы, возвышался двухэтажный каменный дом с вывеской, над которой водружен был большой золоченый крест. По другую сторону виднелись недавней постройки бревенчатые здания двух школ — мужской и женской — и длинное приземистое здание больницы.
На углу стоял посеревший дом Челяка, а через площадь, на другом углу — шатровый, под зеленой кровлей, зажиточный дом Оферова Алексея.
Дом был освещен ярче, чем мужицкие избы. Даже с улицы был виден в большие окна парадный зал с двумя высокими трактирными трюмо и венскими стульями, расставленными в скучном однообразии вдоль стен, оклеенных шпалерами. В доме царствовали чистота, тишина и скука.
В зале за столом сидел сам хозяин, углубившись в чтение. У него было обыкновенное мужицкое лицо с небольшой серенькой бороденкой, покрытое, как налетом, сетью мелких морщин. Руки не по росту большие, узловатые, фигура в просторном пиджачном костюме — коренастая.
Он держал в руках только что полученное письмо и, перечитав его два раза, вздохнул. Потом прислушался. Через минуту опять — скорее чутьем, чем ухом — ощутил чьи-то шаги и оглянулся: кто-то пришел, разделся в прихожей и кашлянул. Старик воззрился.
— Здравствуйте! — сказал вошедший, близко подходя к нему.
Оферов поднял голову и уставился на гостя в недоумении: незнакомый молодой человек.
— Здравствуйте! — повторил гость, — я уж третий раз подаю голос, а вы будто не слышите?
— Не
— Моя фамилия Бушуев, — повысил голос гость. — Только что с поезда. Письмо получили?
Лицо Алексея расплылось в улыбку.
— Письмо? Насчет вас? милости прошу!
Он встал и, пожав руку гостя, показал на стул. Оба сели.
— Вы, значит, тот самый писатель Бушуев, который в нашей губернской газете пишет? — Он близко подвинулся к гостю. — По каким делам в наши-то места? Надолго ли?
Оферов внимательно осмотрел невзрачную фигуру в суконной блузе, с длинными волосами, с длинным носом и маленькой бородкой.
— Очень просто! — придвигаясь к глухому, сказал писатель, — теперь по всему государству аресты да высылки идут. Вот и меня выслали! Хе-хе! назначен я сюда на временное жительство. Квартиру мне надо!
Оферов заволновался.
— Вот оно какое дело-то! У меня-то негде, семья. У Челяка разве? Слыхали про него? Так у него две учительши живут, а вот к Федору Неулыбову — небось говорили вам про такого? В самый бы раз тебе!.. Воротился он из Сибири-то! Живут бедно, ему бы на руку было! Весь перед у него все время пустой стоял, да вот недавно доктор приехал, молодой, одинокий, у него и поселился. Уж не знаю, как и быть! Надо послать за Челяком, он запряжет лошадь и съездим: Неулыбов-то далеко, на том конце живет!
Они вышли в переднюю. Хозяин тотчас же послал работника за Челяком. Потом перешли в небольшую столовую, сели за стол.
— Как у вас тут тихо, на селе-то! — сказал приезжий, — словно вымерли все.
— Тихо? — переспросил Оферов, — это снаружи тихо, а ежели узнать да вникнуть, — он махнул рукой и покосился на окошко, — не больно тихо у нас.
— А что?
— Волнение пошло в народе… шатание ума! Почитай что в каждой избе дети с отцами на ножах — палачутся! На сходе стон стоит! Разбились на партии, и каждая, значит, свою линию гнет! Чуть не до драки! Зашевелился народ — обедняли все, озлились. Земский начальник разжигает: если шапку перед ним не снимут — человек по двадцать в арестанку сажает. Да у нас сроду никто не ломает шапки ни перед кем, окромя своих. Урядник парней да девок с улицы разгоняет — песни петь не велит! Вот оно и тихо. А внутри — кипит у каждого!
Ему не хотелось говорить громко, и он все ближе и дружелюбнее наклонялся к писателю.
— Какие же у вас на сходе партии? — улыбкой спросил Бушуев.
— Да оно не на сходе только, а везде и во всем. Само собой, особо вредная для всех партия — это земский начальник, старшина с писарем, урядник да попы: на них все восстают! Ну, не ладят с ними, конешно, учителя и учительницы министерских школ, а против этих учителей опять же преподаватели учительской семинарии духовного ведомства, которая церковноприходские школы обслуживает: видал каменный дом с крестом над вывеской? Насильно за наш счет начальство выстроило. А мужики ото всей своей бедности строят свои школы, да и на тебе! С ума сошли! Больницу выстроили! В семинарии все учители — попы. Ну, не любит их народ. Попы теперь то же, что полиция. Но самая главная партия — это мужики, куда и мы с Челяком примыкаем. Мужики тоже разделяются: есть еще «трезвенники», мужицкая молодежь, эти горячатся очень, а мы умеренные — ведем линию исподволь.