Кандалы
Шрифт:
«Граф», кивая на дверь, сказал:
— Вот голос, каких немного в Европе! Это — Ильин, бывший студент Московского университета, откуда, конечно, был исключен в свое время. Я с ним встречался на Урале, в земледельческой коммуне, которая теперь закрыта. Ильин только что приехал оттуда. В деревне, бывало, зимой ходил в ватном пиджаке и валенках — по праздникам с мужиками водку пил, а теперь смотрите, как важно выглядит. Он и в Москве был популярен: со всеми знаменитыми писателями знаком из-за этой коммуны. Вот бы стихи нашего Клима ему показать.
— Наружность романтическая! — заметил Вукол. —
— Да и судьба его рудинская, а пожалуй, и натура: говорит и поет хорошо, а в жизни — неудачник!
В дверях показался рыжий Кирилл Листратов, заменивший студенческую форму обыкновенным пальто.
— Встретил Ильина! У кого это он был здесь?
— У меня, по делу! — буркнул «граф». — Да что мы из-за него, что ли, стоим здесь? Войдите, пожалуйста, в «палаццо»!
Войдя, Кирилл спросил:
— Где Клим? Я хочу его стихи Ильину показать. Но главное, у меня есть рекомендация к адвокату Ленцу!..
— А мы, — весело сообщили Вукол и Фита, — поступили в капеллу к Тарасу!
— Значит, пусть Клим идет к Ленцу! Стихи, его мне нужны сейчас же!
— Вот они, на столике лежат!
Кирилл засунул в боковой карман стихи Клима.
— Можно сказать — все устроены?
— Все! Чего нам нужно еще в такое время?
— Этот вопрос неинтересен! Интересна сама жизнь! Везде идут собрания, вечеринки, пламенные речи говорятся!..
— Кирилл! где теперь очередная вечеринка?
— В один вечер — две! На днях в колонном зале клуба концерт в пользу ссыльных, с участием Ильина, и в то же время — нелегальный вечер в моей квартире.
— Опять Ильин!
— О да! Это теперь модная знаменитость: из-за голоса в высшем обществе принят, чуть ли не у губернатора в гостях бывает, а сам под тайным надзором состоит и недавно на закрытом вечере перед рабочими с речью выступал! Горячая голова! Собственно говоря, идет не борьба, а жестокая расправа правительства с малейшими признаками жизни! Борются не с крестьянством, борются с интеллигенцией из-за ее попыток разбудить народ и очень боятся рабочих! Борются с их организованностью, борются с учащейся молодежью! Хотят вновь выполоть «плевелы»! Но выходит наоборот: даже наш обывательский город ожил! Всюду собирают деньги для арестованных, высланных и сосланных! Жизнь кипит, ребята! Не отставайте от нее! Надеюсь, все увидимся на вечеринке в моей квартире!
Он торопливо пожал всем руки и быстрыми шагами вышел.
Через несколько минут явился Клим, бледный и мрачный. Молча сел в глубокое старое кресло.
— Швах! — вздохнул он.
Ему ответили смехом; сообщили о поступлении в капеллу и о том, что Кирилл взял его стихи для Ильина, который знаком со столичными редакциями.
Клим махнул рукой.
— Не верю я ни в каких Ильиных и ни в каких редакторов!
И, вдруг вскочив, крикнул:
— Верю в одного себя! Ведь почему-нибудь говорит же тут! — Он стукнул себя в грудь. — Вот и сейчас шел сюда, а стихи сами лезут в башку! Именно вот об этом самом! Будто стоит кто-то темный за моими плечами и нашептывает такое, вроде вот этого… — Приятели не сразу заметили, что «пиит» вслед за этим заговорил только что сочиненными стихами и говорил со страстью и горечью: он побледнел, глаза его сверкали.
Клим шагнул вперед и, ни на кого не глядя, продолжал, чувствуя, что его слушают:
— Не вешай голову! Ну что ж, что на поэта не похож? Ведь дарования зерно тебе природою дано, и с этой верою в груди — своей дорогою иди! Плаксива муза у тебя! Мечтанья тихие любя, чужда и смеха и греха, она печально хмурит лоб, а чуть — глазами хлоп-хлоп-хлоп! И в слезы! Ха-ха-ха-ха-ха!
Слушателям вспомнился Филадельфов и его саркастические речи, когда он со смехом бросил Климу шутку о слезливой музе его. Теперь в стихах Клим превратил его в Мефистофеля — давнишний образ скептицизма. Ясно — дописался до чертей!
— Ты добродетель изгони! Ты грусть на смех перемени! — продолжал поэт свою бредовую речь. — Чем все оплакивать опять — попробуй лучше осмеять! и в многопесенной груди ты струны мощные найди! По ним, как слыхивал я встарь, рукою смелою ударь! В напевах новых загремит мой хохот, злоба закипит, волью я в них сарказма яд, и о тебе заговорят, и, может быть, блеснет тогда твоя туманная звезда!
— Может быть! — глубокомысленно ответил из угла «граф».
Остальные молчали. «Стихотворная белиберда», которой Клим часто надоедал им, пробудила у каждого свои мысли, явившиеся отзвуком не только этих стихов, но и того, что происходило кругом: вместо сознания общего бессилия хотелось сильных слов.
Павел и Онтон Листратовы приехали в губернский город по случаю того, что сын Павла и племянник Онтона — мальчики школьного возраста — поступили в первый класс гимназии.
На одной из центральных улиц города — близ гимназии — сняли хорошую квартиру в шесть чистеньких комнат. Поселился в ней Кирилл вместе с мальчиками, а за хозяйку приехала Акулина Васильевна, поседевшая, располневшая, сильно сдавшая после трагической смерти дочери, но все еще красивая.
Недельки на две остались погостить и Павел с Онтоном — посмотреть, как будут заниматься мальчики.
Мальчики были обеих листратовских пород: сын Павла — рыженький, веснушчатый, сероглазый бутуз со смышленой рожицей маленького мужичка, а племяш Онтона с Мещанских Хуторов — красавец мальчишка, с прекрасными черными глазами, стройный, хрупкий, задумчивый.
Первый тотчас же вцепился в науку. Второй каждый день обливался слезами над учебниками: ничего не мог понять в книгах, написанных книжным языком, непонятным обывателям Мещанских Хуторов.
Онтон смутился, огорченный неспособностью племяша: вздыхал, разводил руками, пожимал плечами.
— Сколько бедняков нынче ученья добиваются, да и сам я на медные гроши учился, а тут вот и деньги есть, и все возможности, и хочу я, чтобы дети наши просвещение получили, — ну, способности нет или желания: что поделаешь? В школе-то оба учились хорошо, а вот в гимназии разница получилась: одному идет в голову, а другому — нет! Что за причина?
— Наверное, плохо подготовлен! — широко улыбаясь, заметил Кирилл. — Своего-то племяша я сам подготовлял, а этот сразу сбрендил: ошарашили его город и казенное ученье!..