Кандалы

Скиталец

Осужденный на вечную ссылку прочитал эти трагические стихи с таким мощным чувством, с каким, вероятно, не читал никогда прежде. Его проводили гулом аплодисментов.

Хор запел мрачную песню, заимствованную из песен французской революции:

Затрубила труба, Повалила толпа В поле чистое, В степь широкую! Середь поля погост, На погосте помост…

Левитов продолжал, обращаясь к Бушуеву:

— Вот у вас есть тоже трагическое стихотворение: «Брат, не любуйся ты ночью прекрасною». Оно искреннее, и вы как человек из народа, вероятно, не могли иначе написать, но, однако, почему нельзя любоваться прекрасною ночью? По-моему, можно любоваться! Я вовсе не навязываю, — остановил он Клима, хотевшего возразить, — не навязываю совета писать иначе,

чем вы пишете! Искренность — главное! Глупо обвинять и Фета, что он не писал трагических стихов. Не думайте, — остановил он опять собеседников, порывавшихся говорить, — что я, по-вашему, ретроград! Ничего подобного! Народ люблю не меньше вашего и, пожалуй, искреннее многих. Вырос в деревне! Но именно потому, что я поэт самостоятельного творчества, не могу быть с теми, кто заранее требует подчинения, хотя в основном и не против них! Словом — ни пава, ни ворона! Никудышный! Да и вы! Вот увидите — от вас будут требовать, чтобы вы политическую экономию изучали, а на кой она вам черт, когда вы божиею милостью поэт, другой — музыкант, а этот — певец? Сушью, которой вас, конечно, пичкают, вы убьете в себе талант!

Все засмеялись.

— Опять впадаете в крайность!.. Что хорошего может написать невежественный поэт? — заметил Клим.

— Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан! — продекламировал Фита.

Все четверо заспорили.

Хор пел:

Палач кудри поймал, Всем лицо показал! Женский голос вскричал: Вольдемар! Вольдемар!

— Нет! Фет, по-моему, лучше! — отстаивал свое Левитов.

Было ясно, что поэт-парнасец [22] имеет «зуб» против «мыслящих реалистов», что он одинок в своем эстетизме и страдает от этого. Многое из его резких нападок казалось им преувеличенным, но кое в чем можно было признать частицу правды. Питомцы Васи Солдатова, поклонявшиеся Писареву, почти во всем расходились с «никудышным». Не могли отречься от писаревского бунта, а со стороны Левитова был обратный бунт, против писаревщины.

22

Поэт-парнасец — сторонник аполитичного искусства.

Прямолинейные «мыслящие реалисты» были для них братьями по духу и крови, а поэт Левитов, такой близкий по натуре, одинаково с ними чувствовавший прекрасное, был чужой, барич, не понимавший того, что зажигало их. Все же мрачный героизм песни о казни революционера был им гораздо ближе, чем эстетизм Левитова. Хохлаченко, пожертвовавший собой за всех, уходя в вечную ссылку, был для них примером, призывавшим к героической жертвенности. Но что же такое Левитов? Пришли к заключению, что он и они — родственные натуры, рожденные как бы в двух непримиримо враждующих племенах.

Дежурный распорядитель разносил пиво на подносе.

Поднимая свой бокал, Вукол сказал:

— Левитов, вы — талантливый человек, и мы трое — тоже не бесталанные, но если вы в вашей дальнейшей жизни будете упорствовать в «никудышничестве», то дороги наши несомненно разойдутся! Во-первых, вы напрасно думаете, что, например, Клим должен заделаться профессиональным поэтом, я — скрипачом, а Фита — оперным актером, как и вы могли бы быть артистом драматическим или поэтом-парнасцем, а сами идете учительствовать! Пред нами — дело! Пред нами — темный народ, нуждающийся хоть в каких-нибудь, хоть кое-как мерцающих огоньках света, и мы, запасшись хотя бы скудными знаниями, идем к нему! — Вукол кивнул на значительно поредевшее собрание воспитанников института. — Посмотрите на них: они чувствуют свою силу! Жизнь выперла нас всех из деревни в город, и все мы попали в неожиданную для нас атмосферу, накаленную революционным настроением! Ведь довели же молодежь до того, что стали появляться Хохлаченки, как первые ласточки будущей борьбы! Ведь пошел же человек в вечную ссылку только за то, что заклеймил насильников! Да, эти выходцы из деревень идут, быть может, неорганизованной, дикой ордой, готовясь к будущему бою, потрясая примитивным оружием восстания — пока еще только в умах и сердцах! Да, им нужны певцы, которые смогли бы выразить их боевое настроение! А изящный лирик, тонкий поэт-фетовец несправедливо оставлен в тени и преувеличенно чувствует свою никудышность. Что за малодушие! Мы все пойдем в народные учителя!

Вукол отхлебнул пива, но оно показалось ему горьким, как полынь, и он поставил стакан на стоявшую рядом скамью.

— Левитов, — сказал Клим, — не бойтесь за нас, лучше разберитесь в воспеваемом вами никудышничестве! Что говорить о талантах? Это гадательно. Талант — удел немногих! Гораздо важнее судьба вот этой всей молодежи, которая прежде всего хочет учиться, и с этим ее хотением борются! Мы, крестьяне, пришедшие сюда из деревень, многим отличаемся от таких, как вы, баричей! У нас много внутренней силы, выносливости обыкновенных,

не избалованных жизнью людей! Такие, как Солдатов, которых очень много, непременно поставят на своем! Они жизнеспособны, они живучи! Они не выдохнутся, не свихнутся, их не заест среда: деревенские, они пришли сюда на время, за наукой, а потом вернутся обратно в родные места, где им не будет ни скучно, ни страшно! У них там — кровное, родное дело! Я как будто вижу их, кем они будут через пять, через десять лет. В будущем им принадлежит очень большая роль, Левитов, заметьте это! Взгляды же ваши потому отличаются от наших, что отец у вас состоятельный, воспитаны вы барином. Вот и вся причина ваших размышлений никудышного!

Из страны, страны далекой, С Волги-матушки широкой. Ради славного труда Собралися мы сюда… —

заливался хор под управлением «графа».

Голоса уже теряли свежесть, слегка детонировали и разъезжались врозь. Пивные запасы приближались к концу. Настроение тоже постепенно спадало. Больше половины гостей рассеялось по домам.

* * *

Когда вышли на пустынный двор «графской» обители — бушевала метель. Ночь была темная, снег падал крупными хлопьями, и порывистый ветер бросал их в лицо. Подняв воротники своих осенних пальтишек, друзья подошли к растворенной ветром калитке, где сквозь снежную пыль бурана тускло мигал уличный фонарь, внезапно осветивший две подозрительные фигуры у входа.

— Шпики! — шепнул Левитов, дернув за рукав Клима: — Назад! — Быстро повернули обратно.

Добежали до монастырской стены, спускавшейся уступами под гору. Левитов, бежавший впереди, перескочил через низкое место стены, вслед за ним и все очутились на монастырском кладбище. Побежали дальше, наконец остановились у приземистого каменного здания и, тяжело дыша, почти задыхаясь, прислушались.

Сквозь завывание ветра им чудились невнятные голоса.

— Осторожнее! — прошептал Левитов, — здесь ступеньки! Спускайтесь…

Следуя за ним, все спустились по небольшой каменной лестнице, занесенной снегом, и оказались не то в погребе, не то в подземелье. Под ногами был каменный пол. Пахло сыростью.

Левитов чиркнул спичкой, на момент осветившей его лицо, красные от холода руки и низкие каменные своды.

— Тише! — прошептал он, — еще несколько шагов — и мы в безопасности. Стойте тут, сейчас найду свечу.

Отойдя на несколько шагов, опять чиркнул спичкой. Засветился неверный свет толстого свечного огарка, укрепленного на каком-то неясном, продолговатом предмете, около которого вместо мебели были обрубки бревна и большой неотесанный камень.

Колеблющийся свет огарка слабо освещал низкие своды подземелья, подпертые грубо отесанными каменными столбами. Это была уже вторая комната, заслоненная стенами первой. Свет не мог быть виден снаружи. Неопределенные предметы, стоявшие кругом, напоминали гробы.

— Что это? Где мы? — озадаченным шепотом спрашивали Левитова.

— Склеп для богатых покойников! — спокойно сказал он, сидя на одном из обрубков, и засмеялся, закуривая папиросу. — Можете быть уверены — сюда никто не пойдет, да и вообще никто никогда не ходит. А знаю я это место вот почему: когда я учился в духовной семинарии, то водил дружбу с компанией отъявленных атеистов, которые не только гробов и покойников — самого черта не испугались бы, так как, конечно, не верили в его существование. Ходили мы сюда по ночам, специально для карточной игры, чтобы никто не помешал; вылезали мы из здания бурсы в форточку. А карточную игру любили за то, что она была строжайше запрещена: попасться с картами было очень опасно, а мы любили опасность… Вот здесь в трещине стены всегда хранятся свечка и карты! — Он показал трещину, заклеенную толстой бумагой, потом положил на крышку гроба, за которым сидел, как за столом, засаленную колоду карт. — Нам здесь придется просидеть часа полтора — до рассвета, пока уйдут шпики, и, когда ударят в монастырский колокол к ранней обедне, можем незаметно смешаться с толпой верующих и даже зайти в монастырь. Искать нас, конечно, не будут, да и в лицо никто не видал, а если паче чаяния зайдет сторож, то увидит нас играющими в карты. Меня он знает и, следовательно, в участии в нелегальном вечере уличить не сможет. Итак, чтобы убить время, я предлагаю сыграть пульку-другую в преферанс.

Оказалось, что никто этой игры не знал, кроме Левитова, но он, сдавая карты, толково объяснил правила игры.

Свечка слабо мерцала на крышке гроба, освещая только лица и руки игроков. Все остальное тонуло в мраке. Кругом была воистину гробовая тишина, только шум неумолкающей бури глухо доносился из-за толстых стен подземелья.

После всех треволнений картежники скоро привыкли к мрачной обстановке и, углубившись в интересную игру, успокоились.

Левитов сидел у широкого конца гроба, а Клим, Вукол и Фита — по бокам его. Увлекшись игрой, отпускали шутки и остроты, смеялись. Они тем более были спокойны, что буран на дворе все более разыгрывался: кто в такую погоду в зимнюю ночь под утро пойдет в могильный склеп?