Канал
Шрифт:
…Переводчики гуляли на вилле СВС в Гелиополисе. Это было трехэтажное здание с садиком, небольшим летним кинотеатром и открытым кафе. Пили белое местное вино, выбранное из-за его дешевизны. Вино оказалось коварным: после пары-тройки стаканов этого „сухаря“ на каждого языки молодых парней, разморенных не прекращающейся жарой, развязались. И понеслось… И было наплевать переводчикам, приехавшим на побывку из разных секторов Суэцкого канала, где они испытали на себе бомбежки и артобстрелы, видели кровь и смерть, дышали дымом пожарищ, подвергались атакам полчищ блиндажных клопов и блох, изнывали без воды
— Представляете, мужики, — талдычил подвыпивший лейтенант-двухгодичник, враз поседевший, когда его вместе с советником и парой арабов взрыв бомбы похоронил в блиндаже, и их всех с огромным трудом откопали спустя несколько часов. — Нет, вы представляете, меня обещали представить к медали „За боевые заслуги“. — Он хлебнул вина, неумело закурил. Пальцы заметно дрожали. — У меня одного оказалась свободная рука, я и рыл ею землю… — Он показал всем ободранную до локтя руку, разукрашенную арабским аналогом йода. — Седой стал, правда…Хрен с ними, седыми волосами, зато живой…
Коллеги-переводчики слушали парнишку, не перебивая. До сих пор еще никому из них такого испытать, к счастью, не удалось.
— Да ладно тебе, старик. Не вспоминай, бывает, — сказал кто-то. — Выжил, и слава Богу. Давай, за это и выпьем!
Лешка Агарышев с энтузиазмом потянулся к стакану, кто-то спросил, где туалет. Взяли еще вина. Закуски никакой не было, экономили. Да и какая закуска нужна к сухому вину с кубиками льда? Жарко ведь!
— Может, книгу взять в библиотеке? — спросил Витя Сажин.
— Во, Сажа дает! — удивились ребята. — Ты еще в кино сходи, читатель!
И все начали безудержно ржать. Но мысль о книге, для Виктора, видимо, была настолько серьезной, что он встал и, пошатываясь, направился к дверям виллы. Переводчики проводили его кто укоризненным, а кто понимающим взглядом. Читать на канале действительно было нечего, кроме изредка попадавшей в подразделения фронтовой газетенки, в которой самым интересным был раздел „Изучаем язык врага“ с фразами на иврите: „Руки вверх!“, „Сдавайся!“, „Твое имя, звание, номер части?“ и т. п.
— Здорово, ребята! — сказал Озеров, подойдя к столу загулявших переводчиков.
— А, Валерий Геннадьевич! Здравствуйте! — вразнобой ответили знавшие его по институту офицеры. Только рано поседевший двухгодичник непонимающе уставился на высокого, стройного мужчину в очках в тонкой золотистого металла оправе.
— Отдыхаете? — поинтересовался Озеров, глядя на заставленный пустыми бутылками стол и пепельницы, до предела заполненные окурками.
— Отдыхаем, товарищ капитан, еще как отдыхаем.
— Был капитан, да весь вышел, — усмехнулся Озеров, сверкнув линзами очков. — Теперь — обычный чиновник торгпредства…
— Правда? Да вы что? — заинтересовались переводчики. — Надо же, вы, Валерий Геннадьевич, такой профессиональный арабист, помним, учили нас азам языка… Выпьете
— Не откажусь, — Озеров посмотрел на переводяг. — Только чуть-чуть, я за рулем.
Полещук отыскал на столе бутылку с вином и крикнул мальчишке-арабу, что бы тот мигом принес чистый стакан. „Хадыр, эффендем!“ — ответил тот, и через минуту притащил на подносе стакан со льдом. Полещук разлил остатки вина по стаканам.
— За вас, Валерий Геннадьевич! — сказал он. — Чертовски приятно увидеть здесь своего преподавателя. — За ваше здоровье!
— Спасибо, Саша! Спасибо, ребята! — Озеров пригубил стакан и поставил его на стол. — Как вы тут, как служба?
Захмелевшие переводчики стали наперебой рассказывать Озерову о своей фронтовой работе. Он внимательно слушал пьяное бахвальство ребят, смешанное с действительно боевыми реалиями их переводческой миссии на Суэцком канале. Глаза Озерова были серьезными. Впрочем, мало кто из парней это замечал.
— Может, еще вина? — спросил Озеров. — Какие пожелания?
— Ну, конечно, — встрепенулся Леша Агарышев. — Вы же в торгпредстве богатенькие. Не то, что мы, кормящие фронтовых вшей…
— Леха, перестань! — возмутились остальные, кроме задремавшего на стуле двухгодичника, будущего кавалера медали „За боевые заслуги“. И повернулись к Озерову. — Если можно, Валерий Геннадьевич, то мы, честно, — не против…
Озеров заказал на всех виски и соленый арахис. Выпили за победу над сионистским Израилем. Закурили.
— Как отношение к вам арабов, офицеров, в первую очередь? — спросил Озеров. — Общаетесь-то нормально? Или есть проблемы?
— Какие проблемы, товарищ капитан, — пожал плечами Серега Лякин. — Проблемы не с местными офицерами, а с бытом. — Он глянул на молчащих коллег. — Лешка вон правильно сказал насчет вшей, блох и прочей нечисти… Вот они, заразы, и есть наши главные враги на канале. Ну, а евреи… Они воюют и, между прочим, весьма неплохо…
— Серега, кончай херню пороть! — вмешался Витя Сажин, вернувшийся из библиотеки с какой-то потрепанной книгой. Его уши от возмущения заалели. — Комары, блохи… Ерунда какая-то. Валерий Геннадьевич ведь не об этом. Не знаю, зачем это нужно нашему родному торгпредству, но за пузырь вискаря могу доложить: общение советских советников со старшими офицерами местной стороны весьма проблематично. По крайней мере, в моей части. Ведут себя высокомерно, советников посылают с их советами на х… За глаза, конечно. А так улыбаются…
— Ну, а дома кто-нибудь из вас у подсоветных арабов бывал? — продолжал расспрашивать Озеров. — Не поверю, что нет.
— Я бывал, — признался Полещук. — Нормальное отношение. Помощь оказали, когда меня слегка контузило… И вообще мой комбат Сафват — отличный мужик. Христианин, копт, на „Выстреле“ учился, виски-водку жрет, как не всякий русский сможет!
Полещук не заметил, что при упоминании имени Сафват, спокойный Озеров чуть изменился в лице, даже как бы насторожился. Да и откуда мог знать батальонный переводчик, что источники Озерова говорили о неком подполковнике Сафвате, земляке и близком приятеле генерала Мустафы Хамди, заместителе военного министра. „Неужели, это тот самый Сафват? — про себя обрадовался Озеров, — вот так удача! Черт побери, это же выход на армейскую верхушку!“ Не веря своим ушам, он начал расспрашивать Полещука. Но переводчик, видимо, поняв, что сболтнул лишнее, замкнулся и стал отнекиваться на любой вопрос Озерова о подсоветном комбате.