Камень у моря
Шрифт:
– Вот анекдотик!
– Террорист, хо-хо-ха-ха-ха-а!
Вместо лиц Иван увидел рожи с блесткими щелочками вместо глаз и прохрипел:
– Над стариком потешаетесь, а еще господа.
Один из военных цыкнул на него, вслух прочитал записанные его слова и строго спросил:
– Все так?
– Так, а что с того? Где мой Маркушка?
– Потом узнаешь. Подпишись вот здесь.
Иван с трудом поводил по бумаге пером. Военные подхватили стол и стулья, замок громыхнул за ними, и в камере стало тихо, как в могиле.
Иван
Из )едка человек в белом халате входил в камеру с поджарым доктором в котелке и крахмальной манишке. Они вдвоем разбинтовывали Ивану голову, обстригали вокруг раны волосы, чем-то мазали ее, забинтовывали и оставляли в камере запах лекарств и ваксы.
Иван считал нроползавшие дни и ночи, но однажды сбился и махнул рукою. Боль и звон в голове затихали, а сон приходил все реже и реже. Не только днем-и ночью не мог он сомкнуть глаз, глядел на желтоватый свет в дыре.
над дверью, на туманный от грязи потолок, тужился понять, за что его держат, вновь и вновь мысленно оглядывал случившееся и гневно плевал в тишину, нет, не в тишину, не на пол, а в бегущих в воображении лошадей, в коляску, в лица, а главное-в лицо той, перед которой он хотел упасть на колени. Плевал и тут же в оторопи"Что это я, господи!" - поджимал ноги, гнал с глаз лошадей, царя, царицу, но они вновь неслись мимо, вытянутые, белые от испуга, и вызывали злобу. Иван ощущал в руке мешочек о камешками и сердито бормотал:
– Испугались, а кого, чего? Тьфу!
Спохватываясь, он отгонял наваждение молитвой:
"Верую во единого бога", - но слова спутывались, в глазах сновали побеленные страхом лица, и в груди опять вставали боль, унижение и ярость:
"А за что? Я двадцать годов каменья берег, выбирал.
Они мне лучше всего, а вы со мною так..."
Он мысленно падал за несущимися лошадьми, крик Маркушки врывался в цокот копыт, сбрасывал его с нар и толкал к стоявшей за дверью тишине:
– Слышь, ради бога, скажи, что с мальчишкой? Одно слово: живой или убитый, а?
Дверь молчала.
– Ради всех святых, а? У тебя ж у самого есть дети, а нету, так будут, а? Слышь? Живой, или нету его, а?
Одно слово скажи...
Стены были глухи.
IX
Под осень Ивана провели через двор к важному начальнику в мундире.
– Ну, пойдешь домой, - сказал тот.
– Следовало бы тебя подальше убрать, но я верю в твое благоразумие.
Никому ни слова не говори, что с тобой было. Слышишь?
Иван убито махнул рукой:
– Слышу, чего уж там.
Начальник покраснел и вскочил:
– Ты рукой не маши! Я не шутки шучу! И смотри мне!
У
В чулане, набитом пыльными бумагами, под ноги Ивану бросили кошелку с огрызками харчей и изъеденным мышами платком.
– А мешочек с каменьями где?
Солдат засмеялся и шепнул:
– Начальники женам да любовницам растащили. Старый дурак ты: у царицы брильянты, а ты с морскими камешками к ней. Идем...
На крыльце Иван услышал визг:
– Деда!
По ступенькам взбежал зеленый, на себя непохожий, Маркушка, прижался к Ивану и в дрожи повис на нем.
Солдат выпроводил их со двора. Ивана пугало, что Маркушка дрожит, держится за него и не плачет.
– Ничего, ничего, теперь домой, домой...
Маркушка будто ждал этих слов и заторопился:
– Скорее идем, скорее...
На рынке Иван променял кошелку на хлеб и помидоры, свернул на дорогу к горам и, когда город остался сзади, спросил:
– Тебя били?
– Нет, не знаю, - шепнул Маркушка.
– Что с тобой было?
– Ничего не знаю.
– Откуда тебя привели?
– Не знаю...
– Да ты что? Не велели правды говорить? Да?
– Ну да, стращали, грозили: все, говорят, услышим, если скажешь, и опять запрем.
– Во-о, и меня стращали. Бери, ешь...
Маркушка отстранил хлеб и толкнул Ивана в бок:
– Тес, вон идет какой-то.
За ними час за часом шел и насвистывал стражник.
Маркушка косился на него, облизывал шершавые губы, обливался потом, но отдыхать не хотел. Иван свел его с дороги и усадил на камень. Стражник на ходу как бы накололся на них глазами а тенге сел:
– Ну и жара.
– А ты, добрый человек, куда идешь?
– Я-далеко.
– А куда? Ты скажи правду...
– А ты что, поп или бог, что тебе правду надо говорить? Ишь, чего захотел-правды...
Маркушку трясла та самая лихорадка, которая обжигает все кровинки и которую можно только выплакать.
Место, где он даст волю слезам, было еще далеко. Там он наплачется, уснет на теплых руках матери, и вес, казалось ему, кончится. Он не ел, торопился, ночью разбудил Ивана и указал на спящего стражника:
– Идем, тес, пусть чорт спит.
Иван подчинился Маркушке, и стражник догнал их, когда из-за гор показалась мреющая крышами знакомая долина.
Маркушка отделился от Ивана и побежал. Иван с трудом доплелся до сада и в изнеможении вошел в мазанку. Маркушка пронзительно плакал и икающе лепетал о чем-то. Аграфена, бабка и Аииоим гладили его, хотели понять, о чем он лепечет, и набросились на Ивана:
– Чего вы там наделали? Нас обыскивали тут. Перерыли все...
Иван опустился на пол, но гнев подбросил его, усадил на табурет и опять подбросил. Все слушали его, не отрываясь от Маркушки, и цепенели: