Каллиграф
Шрифт:
Он подвел итог кассовых расчетов, и у меня сложилось впечатление, что он разволновался.
– Как я уже сказал, я занимаюсь этим уже четырнадцатьнедель, и никакой реакции. Никакой, мистер Джексон. Ни слова. Вы даже не заметили! – Его указательный палец взлетел вверх. – Это я сказал вам о повышении цены на кешью.
– Вы хотите сказать, что эти орешки на самом деле стоят два фунта? А я…
– Я просто не мог больше стоять и наблюдать, как вы платите немыслимую цену за них, мистер Джексон. Эксперимент подошел к концу. Все, я
– Мне и в голову не приходило, то есть…
– Послушайте. – Он подался вперед, склонившись над прилавком, и угрожающе понизил голос: – Я хочу, чтобы в течение следующих недель вы покупали кешью в другом месте… я хочу, чтобы вы вообще отказались от привычки покупать кешью… Я хочу, чтобы вы… – Он взмахнул руками, словно не находил больше слов.
– Отрешился от орешков? – подсказал я.
– Именно.Именно. Тогда у меня скопится совершенно немыслимое количество кешью. Я вынужден буду сделать скидку для постоянных клиентов, чтобы распродать излишки, и мы вернем цену к более-менее нормальному уровню. Только так мы можем покончить с этой… этой белибердой.
Прядь черных волос упала на его блестящий лоб. Он оттолкнул в сторону лежавшие на прилавке голубые полиэтиленовые пакеты. Я молча развернулся и вышел из магазина, за спиной зазвенел дверной колокольчик.
I? конце улицы был припаркован «рено». Женщина-водитель, говорила по мобильному телефону. В первую секунду я с ужасом подумал, что это Люси.
Весь обратный путь до дома я плелся без сил, наверх по лестнице поднимался, как на вершину Джомолунгмы, задыхаясь, сжимая зубы и чувствуя напряжение всех мышц. Вот и последние ступеньки, ведущие к моей двери. Внезапно зазвонил телефон – словно он ждал моего возвращения, как сторожевая собака. Я осторожно поставил сумки и положил пакет с бельем на полку в прихожей, закрыл глаза, глубоко вздохнул и сосчитал до пяти.
А потом я снял трубку.
– ЛЮСИ, РАДИ БОГА! ПОЖАЛУЙСТА. ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА,ПРЕКРАТИ ЗВОНИТЬ МНЕ, ЕСЛИ НЕ СОБИРАЕШЬСЯ РАЗГОВАРИВАТЬ. ПОЖАЛУЙСТА. Я ГОТОВ С ТОБОЙ ВСЕ ОБСУДИТЬ, ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ИМЕННО ЭТОГО. МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ, Я МОГУ САМ К ТЕБЕ ПРИЕХАТЬ, ТОЛЬКО, БОГА РАДИ, ПРЕКРАТИ ЗВОНИТЬ МНЕ КАЖДЫЕ ДВЕ СЕКУНДЫ. Я НЕ…
– Джаспер?
– ЗНАЮ, ЧТО Я ДОЛЖЕН…
– ДЖАСПЕР. ДЖАСПЕР!
Голос был мужским.
– Что? Что?Извините, кто это?
– Что происходит?
– Уильям?
– Что?
– Это ты?
– Конечно, я. Может, ты перестанешь вести себя как последняя задница и расскажешь мне, что происходит? Что ты выделываешь с телефоном? Ты уже полторы недели не отвечаешь на звонки, а теперь, когда наконец снял трубку, называешь меня Люси.
– Извини, Уильям, извини. Это какой-то
– Ну, ты лучше бы предпринял что-нибудь, и как можно быстрее, пока твои немногочисленные друзья не махнули на тебя рукой. – Он чего-то отхлебнул. – Итак, истина всплыла на поверхность и гнусный обман раскрыт?
– Да, целиком и полностью.
– И тебя это волнует?
– Конечно, волнует. То есть я, конечно, не думал, что это будет продолжаться вечно… Но я не собирался… О, господи, Люси чуть ли не в постели меня застала с той девушкой из чертовой галереи Тейт. А теперь она все время названивает… По-моему, она в очень плохом состоянии. Естественно, меня это волнует.
– Очень мило с твоей стороны, – он вздохнул. – Да, Джаспер, дело плохо.
– Ну что я могу поделать?
– Покончи с собой в прямом эфире. Обвяжи голову лентой с извинениями, написанными крупными буквами, в которых говорится, какой ты паршивец и какое жалкое и позорное существование ты влачишь. Вдруг поможет? Дай нам знать, когда соберешься что-то предпринять, а мы все соберемся, полюбуемся. Я вот думаю: а что, если надеть тебе на грудь горящий обруч, или вот еще…
– Ну, хватит, Уильям, скажи лучше, зачем я тебе сегодня понадобился? Ты хочешь поделиться чем-то со всем окружающим миром?
– Вообще-то я хотел пригласить вас сегодня ровно в восемь в «Ле фромаж», молодой человек. У меня есть для вас одно целительное средство, – он заколебался. – Но… мы можем придумать что-нибудь другое, если ты…
– Я в порядке. Давай дальше.
– Правда, нельзя же все так оставлять. Я просто собирался…
– Уилл, я и вправду не знаю, что делать. Я написал ей письмо. Это просто полная жопа.
Он сменил тон:
– Хорошо. Ты помнишь тех двух девушек, с которыми мы встречались в последний раз?
– Нет.
– Ну, они тут мне позвонили…
– Ты хочешь сказать, что это ты им позвонил.
– Точно. Они хотят встретиться с нами сегодня вечером. И по какой-то непостижимой для всего человечества причине, они обе настаивают на том, чтобы ты тоже пришел.
– Почему бы и нет. Напомни, как их зовут.
– Тара и Бабетта.
– Они вроде из Чехии?
– Правильно, я выяснил их настоящие имена. Когда они не путешествуют автостопом до Парижа, Милана или Рангуна, их зовут Сара и Анетта. В этом они мне признались.
– О боже.
«Ле фромаж» – название, которое придумал для клуба сам Уильям (понятия не имею, как он на самом деле назывался, может, «Канапе»?). Расположенный в стильном зловещем переулке в Сохо, большую часть недели он был забит отбросами общества – сказочно бездарными мужчинами и женщинами, которые перетекали с места на место, то слипаясь, то раскатываясь в стороны в полумраке сумрачных комнат, в неустанных поисках постоянно убывающего планктона, то есть других подобных им личностей. В субботу даже завсегдатаи обходили это заведение стороной. Только Уильям мог пасть так низко, чтобы назначить здесь свидание.