Калинов мост
Шрифт:
— Ты что-то помнишь?
— Я помню, что был зверррем, — утробно рыкнул оборотень.
— Хорошо, спрошу по-другому. Ты знаешь что-то о мире, в котором мы сейчас живем?
— Я знаю, что был зверрем, — глухо повторил Кот. — Я очень долго был зверррем.
— Хорошо, — кивнула старуха. — Завтра поговорим серьезно. Тебе придется много узнать. Ложись спать.
Поворачиваться спиной к тому, кого сотни лет держала в зверином теле было боязно, но она поборола страх. Если сейчас не расставить точки над и, не определиться в отношениях
Сзади уркнуло. Старуха остановилась в дверях, повернула голову.
— Что хотел?
— Василиса, — едва слышно произнес Кот. — Что с ней?
— Умерла, — тихо отозвалась старуха. — Как я тебя в зверя обернула, так чахнуть начала. А через год где-то пошла до реки и не вернулась. Утопла.
Кот издал странный гортанный звук, словно все еще был зверем, словно этого зверя медленно резали по живому. Старуха сглотнула.
— Ты за то меня столько лет зверррем, — не то спросил, не то сделал вывод оборотень. — А теперь что же, понадобился?
— Понадобился, — честно ответила старуха.
— Зачем я тебе, старррая?
— Не мне, — отрезала она. — Спи. Утро вечера мудренее. Завтра поговорим.
И решительно вышла.
Сон долго не шел. Ночь колола глаза, а когда забылся стало вдруг удивительно светло.
Вокруг был лес. Родной и понятный. Под ногами мягким ковром лежал мох. Пахло прелостью. Вокруг ровными розовато-коричневатыми стволами уносились вверх огромные сосны. Там, куда не достать, если ты не бог и не птица, сплетались лохмато-зелеными рвано-колючими ветками. И сквозь это сплетение ровными величественными потоками лился приглушенный свет. Серебрилась в этом свете тоненькая, но, казалось, вечная ниточка на которой озадаченно болтался паучок.
Он вдохнул в себя этот лес, этот свет. На миг показалось, что сам стал светлее. Взгляд оторвался от паучка побежал по раскинутому по мху золоту волос. Опустился ниже, впитал милое и такое родное лицо. И знал то ее всего ничего, а такое родное, словно знаком был с этой женщиной вечность.
— Вася, — услышал будто со стороны свой мурчащий голос.
Она улыбнулась. Ясно, чисто. Он почувствовал, что приближается к какой-то простой истине, которая не смотря на свою понятность и прозрачность почему-то все время ускользала, пряталась где-то. И он склонился над ней, касаясь губами шеи. Чувствуя, как ее рука путается в волосах, словно солнечные лучи в сосновых кронах. Он закрыл глаза только на секунду…
Ее рука дрогнула. Когда коснулась его шерсти снова в прикосновении чувствовалась боль. Он открыл глаза и чуть не заорал. Руки превратились в лапы, тело покрыла черная шерсть. Она же испугается, пронеслось в голове, надо обернуться.
Разбег был коротким. Он ударился о землю, но ничего не произошло. Внутри родился страх. Панический, животный, дикий. Второй удар был сильнее первого, но так же бесполезен. От третьего зазвенело в голове.
— Что ж ты наделала, девонька. Понесла от зверя лютого. От оборотня поганого.
От этого голоса внутри похолодело, застыло, будто стужей дыхнуло. Он снова и снова разбегался и бился лбом о землю, пытаясь снова стать человеком. Но тщетно…
— Понесла от зверя лютого…
В голове гудело болью.
— От зверя лютого. От оборотня поганого.
Удар. Еще удар. Стать человеком, вернуться. Он может. Он может. Удар. Еще удар. Вскоре боль залила все. Не осталось ничего кроме этой боли, только темное, липкое, влажное наползло на глаза, застлало взор кровавой пеленой.
— Не роди, девонька. Я тебе отварчик дам. Не роди.
И в этом было что-то страшное. Потому что под удар попадала жизнь жизнью еще не ставшая. И он снова почувствовал руку, которая гладила по волосам, утешала. Себя ли? Его ли?
— Не роди. Я тебе отварчик дам.
На шкуру закапало влажной горячей болью. Он хотел утешить, хотел утолить печали, унять слезы ее, но не мог. Зверь лютый, оборотень поганый. А она гладила его по разбитой в кровь голове и плакала. А потом он перестал чувствовать ее руку. Перестал чувствовать ее, потому что ее больше не было.
Она лежала в лесной реке лицом вниз. И вода пыталась смыть, унести ее золотые волосы, спрятать их где-то глубоко в своем сердце. И он завыл. Пронзительно, навзрыд. Так, как воет потерявший жизнь, но не умерший. Потому что потерял жизнь, но не умер. Зверь лютый, оборотень поганый.
Боль была теперь не только в голове. Боль была в груди, словно пронзили каленым железом. И во всем теле, будто привязали к колесу и переломали все кости. Сломали руки, ноги. Крылья вырвали. Лишили жизни, но не дали смерти.
Света больше не было. Его накрыла темнота. Мрак веков пронизанный болью. И он метался в этом мраке, рыча, когда боль становилась нестерпимой. А потом снова появился старческий голос. Тот, что был повинен во всех лишениях.
— Человека из тебя делать буду, — поведал голос.
Как? — захотелось закричать ему. — Я боль. Я зверь! Во мне не осталось от человека.
Но голоса тоже не осталось и он не смог ничего сказать.
— Уймись, — сердито пробурчал старческий голос. — Итак против себя иду. На горло себе наступаю. Для дела только. Так не зли меня своими метаниями.
И тогда что-то произошло… что-то невозможное.
— Вставай, Кот. Поднимайся, времени нет.
Он открыл глаза. Над головой был белый потолок со странным светильником, окруженным лепниной. Рядом высился диван. Кот вспомнил, что решил спать на полу. Диван показался больно мягким и не удобным. Где он?
Тело послушно пришло в движение. Рывком вздернул себя на ноги. На две ноги. Подошел к окну, выглянул. Вокруг шумело и двигалось нечто, названное старухой городом.
— Тебе здесь жить.