Календарь Морзе
Шрифт:
Возможно, потому что на утро он ни черта не помнил.
Славик учился на философском, но выучился почему-то на политолога. Наверное, это лучше оплачивалось. В Стрежеве он обретался при мэрии, консультировал кампанию по мэрским выборам. Они были назначены на десятое августа, до этой даты у него был контракт, так что он продолжал числиться трудоустроенным и получал зарплату, хотя сам вопрос выборов несколько утратил свою актуальность. Манилов мониторил местные форумы и составлял на этой основе какие-то срезы «общественных настроений», но больше увлекался социологическими и философскими аспектами здешней жизни и даже писал
Я относился к этому скептически. Как по мне, поскольку люди везде одинаковые, то и уникальности тут никакой. В какую жопу их ни засунь, они будут точно так же жрать друг друга и срать на головы. Это называется «социальная активность». Славик был со мной не согласен, что не мешало ему быть хорошим собутыльником, неглупым и остроумным. С ним было о чем выпить. А что еще нужно одному мужику от другого, если они не гомосеки и не любят рыбалку?
Пока я собирался, Чото гнал в эфир местные новости. Я прислушался:
— В рамках борьбы за здоровый образ жизни мэр предложил сделать следующий шаг. Запретив курение в общественных местах, жилых и рабочих помещениях, за рулем, на улицах и площадях, он выдвинул новую инициативу — штрафовать горожан за лишний вес.
Чото пустил в эфир диктофонную запись. Качество было не очень, но слова разбирались отчетливо.
— Лишний вес является даже более вредным, чем никотиновая зависимость, а сердечные заболевания, им вызванные, чаще приводят к ранней смерти, чем рак легких. Я считаю, что городская администрация до сих пор уделяла преступно мало внимания этой проблеме. Здоровье горожан — наша общая задача, и мы будем решать ее со всей решительностью…
«Решать со всей решительностью…» — в этом весь наш мэр.
— Слышал, чего глава отжёг? — выглянул в коридор закончивший выпуск Чото.
— Пламенный мудень! — согласился я.
Это был далеко не первый закидон мэра. Кроме вышеупомянутого запрета курения, его осеняли и другие гениальные идеи. Как-то раз, например, его пробило на толерантность и права меньшинств. Меньшинства заявить своих правах не спешили, на объявленный им гей-парад пришел сам мэр, наряд полиции, пара журналистов — и ни одного участника. Чиновники городской администрации спасать гибнущее мероприятие отказались даже под угрозой увольнения, идти в одиночку мэр не рискнул, боясь быть неверно понятым, так что праздник не удался.
За неимением сексуальных меньшинств пришлось переключиться на национальные. Мэр призвал нацменов пасть в его отеческие объятия. Дворники-таджики очень испугались, строители-молдаване попрятались по бытовкам, шашлычник Горгадзе вдруг заговорил без акцента, и даже управляющий городского банка Беритман на всякий случай снял кипу. Ничего не мог с собой поделать только бармен в «Графе Голицыне», который был натуральный негр.
Я тогда объявил в утреннем эфире «День толерантности».
— Толерантность, дорогие радиослушатели, переводится на русский словом «терпимость», и появилась она не вчера. Впервые понятие «терпимости» на законодательном уровне было сформулировано в начале XIX века во Франции, в период классического французского регламентаризма. Оно означало легализацию и обложение налогами проституции. В то время, чтобы предаться толерантности надо было идти в специальное место — «дом терпимости», maison de tol'erance. Правда, с некоторых пор это явление приняло такие масштабы, что теперь можно говорить о целых «странах терпимости», так
Потом мы знатно посрались с директором радиостанции, которому позвонил обиженный на «блядей» мэр. Мне припомнили мат в эфире, курение в студии, появление на рабочем месте в нетрезвом виде и другие настоящие и воображаемые грехи. Директор показательно бесновался, громко топал ногами и даже обещал уволить. Разумеется, не уволил. Я продолжал материться в эфире, курить в студии и приходить иногда на работу поддатым, он продолжал обещать. Наступила гармония. Но мэр, говорят, на меня затаил.
— Привет, Адам! — поздоровался я с барменом в «Поручике». — Налей виски полста, что ли, для начала вечера…
Пока Славик задерживался, я обменял фишки — истосковавшиеся по пустым карманам любители игр заполнили свежеоткрывшееся казино так, что я едва пробился к рулетке. В честь открытия наливали шампанское, но я не любитель пузыриков.
Брякнул в тумблере лед.
— Держи, друг Антон, — черный, как калоша, негр протянул мне виски.
Адам — негр сложной судьбы. Настоящий черножопый абориген чего-то центральноафриканского, он был отправлен богатыми родителями в далекую холодную Россию изучать юриспруденцию. Наука оказалась скучна, соблазны студенческой жизни сильны, белые женщины неожиданно доступны для экзотических черных красавцев… В общем, в учебе он не очень преуспел. Потом очередной переворот на далекой африканской родине превратил его из богатого наследника в нищего сироту. В результате Адам после серии удивительных приключений попал в Стрежев, где и нашел свое место — барменом в «Поручике». Он до сих пор был слегка ошарашен как самим этим фактом, так и добротой русских людей: «Мне везде все помогали, друг Антон, представляешь?»
Я представлял. Добрый, симпатичный, улыбчивый и растерянный негр вызывал такую же реакцию, как бездомный щенок. Во время долгого безденежного анабазиса по чужой холодной стране, закончившегося за стойкой этого бара, его кормили, поили, одевали, давали приют и безвозвратно сужали деньгами все, кого он встречал. В родной Африке его бы, поди, просто съели.
— Уволюсь я, наверное, друг Антон, — сказал он мне грустно.
— Что такое, Адам? — удивился я. — Тебя тут обижают? Только скажи, кто…
— Нет, нет, — замахал он руками в ужасе, — тут все очень хорошие, добрые и дают большие чаевые. Но понимаешь… Люди пьют по-разному. Вот ты хорошо, пьешь, весело. Ты пьешь не потому, что тебе плохо, а чтобы стало еще лучше. Ты выпьешь и пойдешь за столик говорить и смотреть на женщин. А те, кто пьет не за столиком, а за стойкой, обычно пьют невесело. У них что-то грустное в жизни и они, выпив, говорят с барменом. Им больше не с кем говорить об этом, друг Антон. Они рассказывают мне грустные истории, а я не могу так! Мне всех жалко, я начинаю плакать!
Он украдкой промокнул полотенцем уголок глаза. Прелесть наш Адам. Вот он, Анютин идеально добрый человек. Надеюсь, негры не в ее вкусе.
— Не знаю только, куда идти… — вздохнул он. — У меня ж, как у латыша — только хуй да душа.
За время своих скитаний Адам виртуозно овладел русским языком и нахватался такой идиоматики, что только диву даешься.
— Зато душа у тебя большая.
Адам подмигнул, перегнулся через стойку и сказал мне на ухо:
— На хуй тоже никто не жаловался!