Каламбур Николаевич

Пикуль Валентин Саввич

"Положив руку на эфес шпаги, вы позволили себе угрожающий жест в отношении меня, за который я должен потребовать у вас удовлетворения..."

Каламбур Николаевич рассудил таким образом:

– У нас на Руси принято говорить: "положа руку на сердце", а в Европе лучше беседовать, положа руку на эфес шпаги... Я принимаю вызов. И сегодня же отправлю курьера в Петербург, чтобы Румянцев позволил мне отставку от службы...

Но оплеуха, отпущенная русской дланью посланцу Наполеона, вызвала бурную радость на улицах Неаполя; стоило

Долгорукому появиться в публике, как лаццарони кричали: "Чече, чече! Руссия - виват!.." Движение карбонариев затронуло не только парий общества, но даже аристократию, почему князь и не был удивлен словами итальянского генерала Караскозы:

– Друзья свободы приветствуют вас, и мы будем надеяться, что Россия поддержит наше стремление к единству...

Бенкендорф выложил перед Долгоруким письмо:

– Случилось худшее. Эксельман тоже прислал вам вызов на дуэль. Боюсь, подстроена непристойная ловушка...

Эксельман начинал письмо так: "Как французский генерал и подданный императора Наполеона, я преисполнен понятного негодования.., имею честь немедленно просить у вас удовлетворения за оскорбление, нанесенное моему монарху".

– Да, ловушка, - согласился Долгорукий.
– Эксельман надеется добить меня, если это не удастся Дюрану. Константин Бенкендорф быстро что-то писал.

– Кому? Куда? Зачем?
– спросил его Долгорукий.

– Ему. Туда. Вызов, - отвечал Бенкендорф.
– Вы берете на себя Дюрана, а я обещаю проткнуть графа Эксельуана...

"Смею надеяться, - писал Бенкендорф, - что после дуэли с князем Долгоруким вы дадите мне возможность исполнить священную для меня обязанность..." Пригласили и Строганова.

– Григорий Митрич, - сказал ему Долгорукий.
– Дюран будет иметь двух секундантов - барона Форбена и того же Эксельмана, с моей стороны будет Костя Бенкендорф, вас прошу помогать ему в этом благородном занятии.

Строганов согласился, но предупредил:

– Как занимающий посольское место, вы лишены права принимать вызов на дуэль. Или вы уже получили отставку?

– Курьер скачет и будет скакать еще долго... Дуэль была назначена на 5 января в 7 часов утра.

– Где? На берегу Аньяно?

– Нет. Внутри храма Сераписа в Пуццоли.

– Нашли местечко!
– буркнул Строганов... Перед поединком Долгорукий сказал Дюрану:

– Еще раз выражаю вам свое личное уважение, напоминая о том, что никакой личной вражды и неприязни к вам не имею.

– Благодарю, князь. Лучше приступим к делу... Долгорукий обнажил клинок, украшенный славянской вязью по стали: "Умри, злодей..." Первый же выпад пришелся в грудь Дюрану. Долгорукий, явно щадя противника, быстро выдернул острие из его тела, а Строганов сразу вмешался:

– Кровь была. Не хватит ли этого?

– Нет. Продолжим, - отказался Дюран... Шпаги снова скрестились очень рискованно для Дюрана, и он, отбросив оружие, кинулся в объятия Долгорукому:

– Благодарю

за честь! Я удовлетворен. Мы останемся друзьями.... Не так ли, князь?

Тут вовсю разорался секундант Форбен:

– Скорее! Там убивают... Помогите же, вмешайтесь! Оказывается, Бенкендорф с Эксельманом уже яростно бились на церковной паперти. Вот здесь была настоящая бойня...

Раненный в плечо, Бенкендорф искусно пластал воздух клинком, стремясь пронзить Эксельмана. Их пытались разнять, но Бенкендорф нанес еще два удара подряд - в шею и подле уха. Эксельман обливался кровью... Работая шпагой, Бенкендорф сначала вытеснил его с церковной паперти, а потом заставил отступить и далее - прямо на церковные ступени.

– Это было изгнание из храма торгующих и нечестивых, - сказал он друзьям, батистовым платком обтирая лезвие шпаги...

Только сейчас, когда все кончилось, прискакал генерал Караскоза и заявил от имени Мюрата, что он "не допустит дуэлей в пределах его королевства". Долгорукий захохотал:

– Какая дуэль? Здесь собрались добрые друзья... К нему, шатаясь, подошел Реми Эксельман:

– Князь! Отправляя вам вызов, я совсем упустил из виду, что вы, как официальное лицо, не могли принять его, пока не получите обратно верительные грамоты... Прошу извинить меня за оплошность и забыть о сделанном вызове.

Долгорукий пожал ему руку, промокшую от крови.

– Впрочем, - сказал он, - я всегда к вашим услугам и готов скрестить оружие, когда вам будет угодно...

Но скрестить оружие с генералом Наполеона ему пришлось уже на заснеженных полях России!

***

По чину генерал-лейтенант. Каламбур Николаевич в войне с Наполеоном командовал пехотным корпусом, имя его не раз встречается в переписке фельдмаршала Голенищева-Кутузова Смоленского. Патриотизм Долгорукого был настолько высок, что от него долго скрывали известие о пожаре Москвы: думали, он не переживет этого... Но даже на полях сражений князь оставался верен чувству природного юмора, и до нас от тех лет дошли два его каламбура.

Когда сдался в плен генерал Пеллетье, князь сказал, что теперь все французы скорчатся от холода (pelletier по-французски - скорняк, меховщик). Второй каламбур касался Тарутинского лагеря. Долгорукий вложил его в уста Наполеона, якобы сказавшего: "Koutousoff, ta rautinem'a deroute".
– "Кутузов, твоя рутина (Тарутино) сбила меня с пути..."

Со своей матушкой-пехотой князь Долгорукий прошагал весь путь изгнания захватчиков с родимой земли, потом участвовал в освобождении народов Европы от наполеоновской тирании, попутно исполняя дипломатические поручения в союзных странах.

Сергей Николаевич был женат на дочери известного финансиста Васильева, но семейная жизнь его бурной натуре не удалась, супруги давно жили врозь, а их дети, сын и дочь, принадлежали уже иному поколению - их можно было встретить в окружении поэта Пушкина...