«Какаду»

Клысь Рышард

Я неожиданно расхохотался, Монтер с беспокойством взглянул на меня:

— Что тебя так рассмешило?

— Знаешь, мне пришло в голову, что ведь я вполне мог оказаться на месте Волка, вот это меня и рассмешило.

— Да брось ты!

— Ты считаешь, что это невозможно?

— Конечно.

— Глубоко ошибаешься, друг.

— Не болтай глупостей.

— Но ведь я вполне мог оказаться у них.

— И ты работал бы с этими негодяями?

— Я ведь ничего о них не знал.

— Все равно в конце концов ты бы сообразил, с кем имеешь дело.

— Это верно.

— Тогда не о чем и говорить.

— Ты думаешь?

— Ну ясно, раз ты с нами, а не с ними, какой же смысл говорить об этом!

Мы разговаривали все время полушепотом — ни время, ни место не способствовали свободному обмену мыслей, тем не менее из того, что сказал Монтер, я мог сделать вывод, что мои сомнения ему совершенно чужды, он просто считал невозможным, чтобы я оказался в чужом лагере,

а ко всем моим предположениям относился с юмором, впрочем, не таким уж добродушным, и я понял, что если бы вдруг открыл ему все то, о чем так часто думал, что казалось мне запутанным и туманным и что я с таким трудом пытался уяснить для себя, Монтер скорее всего счел бы меня чудаком, человеком сложным и непонятным, резко отличающимся от всех до сих пор известных ему людей, совершенно не способным воспринять самые простые и очевидные истины, — в этом не было ничего удивительного, у нас была общая цель, но шли мы к ней разными путями. У Монтера было уже то преимущество, что он был на несколько лет старше меня, начал свою сознательную жизнь в другое время и в совершенно иных условиях, чуть ли не с детских лет принимал участие в революционном движении. Тем самым судьба уберегла его от ловушек, в которые я так легко мог угодить по неведению, из-за плохого знания действительности и слабых с ней реальных связей — ведь до войны я жил вдали от людей, среди книг, красок и полотен, уже созданных мною и тех, что мне еще предстояло создать, в то время для меня существовал лишь мир собственной безудержной фантазии и я пребывал в каком-то полусне. Меня разбудили и вернули к реальной жизни отзвуки ружейных выстрелов, я увидел на улице окровавленных старцев, над которыми измывались с циничным хладнокровием; а однажды толстый фельдфебель в мундире feldgrau ударил меня по лицу и столкнул с тротуара на мостовую — и я в первый раз испытал всю горечь унижения; впрочем, это было лишь первое звено в длинной цепи унижений, первая капля в чаше, которая переполнилась так быстро, что вскоре я почувствовал в себе бешенство раба, жаждущего расплаты со своим поработителем, а осознав это, готов был на любой шаг, лишь бы снова почувствовать вкус свободы, отстоять свое человеческое достоинство, непрестанно подвергаемое столь тяжким испытаниям.

Мне никогда не удавалось поговорить об этом с Монтером, обстановка, в которой проходили наши довольно частые встречи, не благоприятствовала размышлениям о сложности человеческих судеб. Мы не могли даже поговорить о том, что испытали и пережили вместе, наши встречи всегда протекали в атмосфере сосредоточенности и напряженного ожидания, мы всегда находились в преддверии событий, хода которых ни я, ни он не могли предугадать, все наши разговоры в конце концов сводились к сухому обмену чисто деловой информацией.

Монтер нетерпеливо поглядывал то на висевшие над моей головой часы, то на двери вокзала, откуда непрерывным потоком шли все новые и новые пассажиры. И вдруг оба мы одновременно услышали доносившийся из-за массива белых холмов гудок паровоза, пока еще далекий и приглушенный, а потом в морозной тишине гулко разнеслось и глухое громыхание колес.

Толпа на перроне заволновалась, в зале ожидания послышались тревожные звонки, а над нами, под сводами перрона, захрипели мегафоны и тяжелый дребезжащий голос произнес:

— Achtung! Achtung! Der Zug nach Krakau l"auft gerade ein, es ist verboten vor der Abfahrt im Speisewagen Platz zu nehmen. Achtung! Achtung!.. [11]

Я взглянул на железнодорожное полотно — поезд с грохотом въезжал на станционные пути и мчался к перрону, на котором стояли мы с Монтером; пассажиры хватали вещи и пробирались на самый край перрона, чтобы занять места поудобнее. Вот показалась груженная мешками с песком платформа, а следом за ней и паровоз, мелькнул почтовый вагон, и наконец поезд остановился, пронзительно скрежеща тормозами…

11

Внимание! Внимание! Поезд следует до станции Краков. До отправления поезда запрещается занимать места в вагоне-ресторане. Внимание! Внимание!… (нем.)

— Идем! — крикнул Монтер. — Следи за Вороном. Он будет стоять в вагоне у окна.

— Ладно, буду следить!

В общей сутолоке бросившихся к вагонам людей мы медленно проследовали в конец перрона, толкучка создалась невообразимая, в одно мгновенье все входы в купе были забиты сваленными тут же, у самых дверей, чемоданами и узлами, мужчины, не обремененные багажом, лезли в окна, вскакивали на буфера, чтобы оказаться поближе к подножкам, перебирались на другую сторону поезда, откуда легче было проникнуть в тамбур; у вагона, к которому мы как раз подошли, придавили какую-то женщину, и ее пронзительный крик прозвучал так отчаянно, что толпа на мгновение притихла, но в следующую же секунду шум разразился с еще большей силой — чтобы услышать друг друга, приходилось выкрикивать

каждое слово. Некоторое время я следовал за Монтером и внимательно вглядывался в окна купе, мимо которых мы пробирались, чтобы не прозевать Ворона, но все безуспешно; мы добрались уже чуть ли не до середины поезда, где находился вагон-ресторан и два почти совсем пустых вагона первого класса, к которым никто даже не пытался приблизиться, — на дверях этих вагонов красовались белые таблички с четко выведенной черным лаком надписью «Nur f"ur Deutsche — Nur f"ur Deutsche — Nur f"ur Deutsche [12] », за ними снова тянулась длинная вереница серых и разболтанных вагонов.

12

Только для немцев (нем.)

Монтер остановился и, пытаясь перекричать толпу, скомандовал:

— Подожди здесь! Нет смысла таскаться с чемоданом по перрону. Как только найду Ворона, сразу вернусь!

— Поторопись! Мы можем опоздать.

— Будь спокоен. У нас еще уйма времени. Паровоз набирает воду, так что успеем.

— Ладно. Буду ждать тебя здесь…

Монтер ринулся чуть ли не бегом, и я тут же потерял его из виду. Чемодан был чертовски тяжелый, я поставил его на перрон и с тревогой глянул в ту сторону, куда должны были подать паровоз, но нигде не заметил красной фуражки начальника станции, видно, до отъезда и в самом деле оставалось еще порядочно времени. Несколько успокоившись, я повернул голову и взглянул на вагон, перед которым стоял, — все его окна были закрыты, за исключением одного, в котором я увидел офицера вермахта; он стоял, высунувшись из окна, в накинутом на плечи пальто и, опираясь локтями на опущенную раму, с интересом наблюдал за бурлившей на перроне толпой. Когда я увидел его лицо, на мгновение обращенное в мою сторону, меня охватило странное, похожее на ревность чувство; впрочем, то была не ревность, а нечто совсем другое, я подумал, что если бог существует, то он дал этим людям такие лица только за тем, чтобы они демонстрировали их всем покоренным и истерзанным народам Европы, — у него было исключительно красивое лицо, к тому же удивительно мужественное и серьезное, и при этом совершенно лишенное той холодности и презрительного высокомерия, каким офицеры оккупационных войск так охотно перед нами щеголяли. Майор, которого я так упорно рассматривал, видимо, почувствовал мой взгляд и еще раз посмотрел в мою сторону. Я тотчас отвернулся, ибо по опыту знал, что это могло вызвать самую неожиданную реакцию — нам, рабам, не разрешалось слишком долго смотреть в глаза нашим поработителям, это могло плохо кончиться. Тут я услышал окрик Монтера — он бежал ко мне по перрону — и, схватив чемодан, двинулся ему навстречу.

Вдруг толпа заволновалась, среди пассажиров началась дикая паника, в первый момент я даже не мог понять, что случилось, мне пришлось остановиться, чтобы не потерять из виду Монтера, но как только схлынула первая волна бегущих, услышал лай полицейских собак и гортанные возгласы жандармов, окруживших перроны и всю территорию вокзала. Я понял, что происходит, и, с отчаянием оглядевшись вокруг, увидел вдалеке людей Монтера, пробиравшихся в мою сторону в обезумевшей от страха толпе, увидел их побледневшие и встревоженные лица; протиснувшись сквозь толпу, ребята остановились неподалеку от того места, где стоял я, у полотна, на другой стороне перрона, но ничем не могли мне помочь, положение казалось безнадежным, похоже было, что мы все попались — Монтер, я и эти парни. Полиции на вокзале становилось все больше и больше, теперь уже охранялся каждый проход, а так как я торчал на месте, меня непрестанно толкали бежавшие в разные стороны пассажиры; я искал взглядом стройную фигуру Монтера, вот он появился — выбравшись из толпы, запыхавшийся и бледный от волнения, он устремился ко мне и быстро произнес:

— Пошли скорее, Хмурый. Ворон уже в купе. Мы должны во что бы то ни стало избавиться от этого груза. Если заставят раскрыть чемодан — все пропало.

— Сегодня не должно было быть облавы! — бросил я со злостью. — Ведь ты сказал, что сегодня облавы не будет.

Монтер беспомощно пожал плечами.

— У меня была точная информация. Но с ними никогда ничего неизвестно.

Он взял у меня из рук чемодан и решительным шагом двинулся вперед, я последовал за ним, но не прошли мы и нескольких метров, как я заметил, что жандармские патрули проверяют и багаж находившихся на перроне пассажиров, задерживая тех, кто пытался прорваться за кордон полицейских. Я схватил Монтера за плечо:

— Послушай, друг. Здесь нам не пройти, надо поискать другой путь.

Монтер посмотрел на меня рассеянным взглядом:

— Где? Через минуту то же самое будет и с другой стороны. Они окружили весь вокзал.

Однако мы вернулись и снова очутились в той части перрона, где стояли почти пустые вагоны с белыми табличками, на которых виднелась надпись «Nur f"ur Deutsche — Nur f"ur Deutsche — Nur f"ur Deutsche».

— Постой! — проговорил я быстро. — У меня есть идея. Я знаю, что надо сделать.