Как стать миллиардером
Шрифт:
– Гомосексуалистов?
– Ну да, их самых, – кивнул Умецкий.
– Дмитрий Иванович, вы гомофоб?
– Нет, – покачал головой мой собеседник. – Фобия – это когда чего-то боишься, а здесь совсем другие ощущения. Отвращение какое-то, что ли… Вы женщина, вам не понять. Иной раз и в рыло дать такому брезгуешь, словно боишься какую-то пидористическую бациллу подцепить. А вообще я ничего против педиков не имею. Пусть живут себе на здоровье, долбают друг друга, но только не в моем городе, не на моей улице и уж точно не в моем офисе.
– Допустим, вы правы, – сказала я. – Но почему
– А ничего удивительного. Идея была моя, да. Костя к этому вообще спокойно отнесся, поржал, и все. Он и сейчас его всерьез не воспринимает. Но об увольнении Матвееву сказал именно он. Я его попросил. Боялся, что если сам пойду, то не удержусь и прямо здесь гниду закопаю. Такие вот дела, Евгения Максимовна. Послушайте, – сказал он с таким видом, будто ему в голову только что пришла гениальная идея. – Сколько Серегин вам заплатил?
– Это имеет какое-то значение?
– Ну, раз спрашиваю, значит, имеет, – фыркнул Умецкий. – Я вам заплачу столько же, если вы, вместо того чтобы повсюду таскаться за Костей, просто найдете Матвеева и из него выбьете дурь.
– Во-первых, вы меня с кем-то путаете, – сказала я. – Я телохранитель, а не наемный вышибала. Во-вторых, я не беру двойную плату за одну и ту же работу. В-третьих, занимаюсь не только непосредственным сопровождением, то есть не только «таскаюсь», как вы изволили выразиться. Лучшим способом защитить клиента я считаю ликвидацию угрозы. В-четвертых, обещаю обязательно проверить вашу версию. Мне она показалась весьма вероятной.
– Какая там, на фиг, вероятность! – снова фыркнул Умецкий. – У этой гниды был мотив и была информация. Кто, если не он?
– Например, кто-нибудь из ваших бывших конкурентов. Константин Вячеславович вкратце посвятил меня в некоторые подробности ваших методов ведения дел. А что цифра совпадает – это еще не доказательство. Вашего финдиректора, да и юриста, кстати, тоже, могли запугать или подкупить. В конце концов, они могли просто проболтаться.
– Во, блин! – Умецкий уставился на меня так, словно я на его глазах превратилась в северного оленя. – Ёпрст, мне это как-то в голову не приходило.
– Скажите, Дмитрий Иванович, почему вы предложили мне деньги за Матвеева? – спросила я, испытующе глядя ему в глаза. – У вас были какие-нибудь мотивы, помимо личной неприязни?
– Вы спрашиваете, боюсь ли я? – ухмыльнулся Умецкий. – Нет, плевать я на них хотел. Пусть посылают хоть киллеров с пистолетами, хоть танковую дивизию. Я еще не стар, слава богу, живо им бошки поотворачиваю. Но мотив у меня был, да. Костя мой друг. Такой друг, что я за него… – Умецкий потряс кулаком, не находя нужного сравнения. – Короче, вам не понять, вы женщина. А я ему этакую подставу нарисовал. То есть я думал, я его подставил, теперь уже не уверен.
– Понятно. Скажите, а я могу ознакомиться с личным делом Матвеева?
– Само собой! – Умецкий взял трубку, набрал номер и приказал: – Вика, занеси, пожалуйста, личное дело Матвеева.
– Дмитрий Иванович, к нам сейчас новый человек устраиваться пришел, – ответила кадровик. – Я как раз собеседование
– Срочно, но не до такой степени. Работай, – разрешил Умецкий. – А когда освободишься?
– Ну, не знаю, – замялась кадровик. – Наверное, где-то минут через двадцать.
– Хорошо. К тебе девушка подойдет, скажет, что от меня. Дашь ей личное дело Матвеева и вообще любое, чье только потребует. Все, давай.
Умецкий выключил связь и сказал:
– Извините, наш кадровик сейчас занят. Она скоро закончит… Да что я вам повторяю, вы же и так все слышали! В общем, возьмете у нее все, что понадобится. Но если вам нужно самого Матвеева найти, я и так скажу: в «Голубой устрице». Знаете такое заведение?
Я кивнула. «Голубой устрицей», по имени бара из старой американской комедии, у нас в городе называли ночной клуб «Наутилус». Клуб располагался на перекрестке улиц Лермонтова и Тридцать восьмой дивизии и с момента открытия снискал себе дурную славу. Нет, здесь не разбавляли спиртное, не торговали наркотиками, не проходили сходки местных бандитов. Но ни один уважающий себя тарасовец не рискнул бы показаться в окрестностях «Устрицы» ни днем, ни, тем более, ночью.
– Там-то я его и спалил, – сказал Умецкий. – Возвращался от друзей поздно вечером, остановился на светофоре аккурат напротив этого петушатника. Сижу, никого не трогаю. Вот совершенно случайно в ту сторону посмотрел – и офигел. Выходит, значит, эта падла из «Устрицы», накрашенный, напомаженный, с другим гомосеком в обнимку, а тот его еще и рукой за задницу мацает. – Умецкий скривился так, словно я заставила его съесть ведро лимонов. – Смешно? Да ни хрена! Меня прямо на месте чуть кондратий не хватил. Я тогда впервые в жизни понял, что такое шок.
За стеной снова зааплодировали, и через минуту в кабинете появился Серегин с пачкой каких-то документов в руках.
– Ну, как, наговорились? – спросил он прямо с порога. – Спасибо большое, Евгения Максимовна, до конца рабочего дня вы можете быть совершенно свободны. В этом здании на меня вряд ли кто покусится. Если только шахид-смертник.
– Да, это было бы новое слово в киллерстве, – улыбнулась я. – Не возражаете, если я осмотрю здание, с людьми поговорю? Особенно с теми, кто давно у вас работает.
– Нет, конечно, – отмахнулся Серегин и повернулся к Умецкому: – Дим, полюбуйся, – сказал он, протягивая тому документы.
Я вышла. Кадровик Вика, скорее всего, все еще была занята собеседованием, поэтому я решила осмотреть здание, начиная с женского туалета. В туалете подошла к окну и закурила.
Итак, одним подозреваемым стало больше, причем Матвеев более походил на шантажиста, чем Умецкий. Умецкому я почти поверила. Грубоватый, не великого ума, он, похоже, имел свои представления о чести и мужской дружбе. Как романтично. «Уйду с дороги, таков закон: третий должен уйти», – всплыли в памяти слова старой песни. Неужели Умецкий попросту уступил жену лучшему другу? Он и в самом деле показался мне человеком, способным на театральные жесты. Если, конечно, он все это время не ломал комедию, разыгрывая из себя этакого романтично настроенного солдафона.