Каена
Шрифт:
– Папа...
– Когда я обманывал тебя, Каи?
Набатом билась в голове ритуальная фраза.
Вечные не предают.
Каена молчала. Давилась слезами, так похожа теперь на мать... Роларэн не позволял себе вспоминать о том, какая она была в той, в прошлой жизни - они не допустят больше ошибки.
– В далёкой-далёкой стране, - начал он спокойным, тихим голосом, напевно, будто бы пытался своими словами заколдовать дочь, - такой, что до неё ни по небу, ни по суше, ни по морю ни за что не добраться, жил однажды полководец с длинными жемчужными бусами собственных войн. Каждый раз, когда он затевал войну, он брал в руки две жемчужины - чёрную и белую, - и каждый раз, побеждая, белую надевал
– Но он никогда не отвечал - этот секрет он должен был унести с собою в могилу. Но полководец был ещё молод, у него впереди - длинная-длинная жизнь, и потому молчал о том дне, когда проиграл, и ни с кем ни разу не поделился секретом.
Каена села на кровати, с любопытством глядя на отца.
– И кому же он проиграл, папа?
– Эту бусину, - прошептал Роларэн, - полководец надел самой первой. Ещё до того, как все белые нанизал на нить. Но он никогда не уважал порядок - и потому она постепенно скатывалась к центру бус. Ему нравилось, когда люди полагали это проигрышем в одной из войн. Они не знали, что это на самом деле было...
Каена смотрела на него широко распахнутыми глазами.
– Он говорил своей жене: чтобы белизна была особо видна, должно быть что-то, что будет её оттенять. И он, глядя на чёрную бусину в самом центре своих жемчужных нитей, каждый раз знал, чем всё закончится, когда он проиграет. И потому, каждый раз, глядя на эти нити, он вёл свою армию не проигрывать, а побеждать. Его годы тянулись - и тянутся доселе, - долго. И никто не знает, кому он успел проиграть. А он каждый раз, улыбаясь, повторяет, что проиграл тогда самому себе - и проиграет ещё раз, умирая. Он знает, что нет ничего важнее этой чёрной бусины на фоне белизны. Он знает, что важно победить только в одной битве - с прошлым собой. А всё остальное, - Роларэн наклонился к дочери, - битвы, в которых у тебя обязательно найдутся союзники. Он приурочил чёрную бусину той битве, которую и проиграл, и выиграл однозначно. А во всех остальных войнах за ним стояла армия, а он - вёл её вперёд. Помни об этом, Каена. Помни.
Она кивнула. Слабо, безо всякого осознания. Она и не должна была понять.
Но когда Рэн поднял взгляд на Шэрру, в её глазах блестели слёзы.
***
Год 158 Среблённого Леса
Когда она ступила под сень Среблённого Леса, казалось, все деревья будто бы потянулись к сверкающему высоко-высоко солнцу. Каена шла впереди - невеста в прекрасном, расшитым белым жемчугом платье. Она сверкала волшебством - и каждое дерево склонялось пред своей будущей королевой, шелестело листьями и осыпало её маленькими крупинками магии.
На груди её красовался кулон с заключённой в нём чёрной-чёрной жемчужиной, темнее которой нет ничего на свете.
Отец говорил - её отдал тот самый полководец. Сказал, что она приносит удачу, даже если сначала в это не веришь.
Сказал, что она поможет не потерять себя.
Каена, разумеется, верила в это. Её отец никогда не лгал ей. И никогда её не предавал.
Вечные не
Она знала, что он поможет. Знала, когда ступала под венец, когда король признавал её своей супругой и швырял к её ногам - к ногам смертной Вечной эльфийки, - всё своё громадное королевство.
Во взгляде короля не было той любви, с которой отец смотрел на мать. В ней самой - не родилось того чувства, которым мать отвечала отцу. И той магии, тонкими струнами натянувшейся между её родителями, тоже не оказалось - только так, короткая дерзкая вспышка, одинаково страшная и бессмысленная, такая, что от боли можно только плакать и не вспоминать ни о чём из далёкого прошлого.
Каена подавляла отвращение, кипевшее в ней, когда отвечала на пристальный королевский взгляд улыбкой. Она словно делала вид, что ничего не случилось; но сколько же в нём было чужого!
Девушка никогда не делилась этим ни с отцом, ни с матерью, но она, казалось, знала, как должен был выглядеть её любимый. Но король - нет... У её любимого глаза бы пылали от любви - а у этого вспыхивали от похоти и пустой, бессмысленной страсти. У её любимого яркие краски смешивались бы воедино - сплошные контрасты, - а король был до глупости белым. Светлые волосы, светлые глаза и бледная кожа - светлые одежды, светлая безликость и полное отсутствие доброты, которую он, казалось, должен был бы проповедовать с таким обликом.
Но отец сказал - она станет королевой, а не женой. Каена впервые почувствовала себя дома, а ещё она знала, что дом можно отвоевать. Дом можно заслужить. Дом можно спасти и защитить. За дом стоит бороться, даже если на него нынче так нагло претендует другой хозяин.
И эта прописная истина набатом билась в её сознании - не позволяла забыть о себе. Не позволяла отпустить.
Каене казалось, она здесь уже бывала. Давно. Очень давно. Это воспоминание практически полностью растворилось в далёкой сероватой дымке. Но - всё же оно существовало, только девушка не пыталась спасти его из лап забвения. Наверное, полагала, что оно имело своё право на свободу.
Потому, чувствуя жжение от венчальных украшений на своих руках, она знала - Среблённый Лес благословлял королеву, а не жену короля.
...Шэрра смотрела на дочь с гордостью. Она помнила, как они расшивали своими руками это платье, как иглы и чары эльфов сплелись воедино. Она никому не позволила приблизиться к своей Каене.
Никто - кроме матери и отца, - не имел права пребывать рядом с невестой в этот вечер. Она была священна; и Шэрра знала, что Роларэн не позволит никому испортить судьбу его дочери одним неосторожным движением руки.
Роларэн едва заметно улыбался. Они все встречали его, как раба, а он, высоко подняв голову, держа свою супругу за руку, ступал по Среблённому Лесу, будто бы наконец-то вернулся к себе домой.
Шэрра и прежде была никем. Сейчас - она словно постаралась об этом не думать. Не вспоминать о прошлом, что вновь причиняло боль. Не вспоминать, как ядовиты бывают её руки. Не думать, до чего же гадко от старых воспоминаний о давно упокоившихся эльфах. Они плясали там, где когда-то бушевало пламя, у Среблённых Деревьев.
Шэрре хотелось сказать, что она никогда не любила своего мужа, а он оставался рядом только потому, что она подарила ему дочь, но оба знали, что это было не так. Оба знали, что между ними давно уже что-то большее, чем просто запутавшиеся, смешавшиеся воедино в удивительном танце страшные чувства. Если это можно было назвать любовью - да, они и вправду любили друг друга, любили сильно, просто до конца не могли смириться с тем, что было в прошлом.
Роларэн почти не вспоминал об этом. Он сказал однажды, что его любовь к жене разделилась пополам; одна досталась подделке, до того, как она родила ребёнка, вторая - настоящей, тоже уже после родов.