Кадын
Шрифт:
— А откуда ты сейчас это знаешь, Очи? Мать рассказывала?
— Камка? Те! Она про свои дела ничего не рассказывает. Говорит, ее всему духи учили и меня научат. Нет, я сама лазила, видела, как она мужчинам на посвящении имя по камню высекает.
— Ты видела? — от удивления я наклонилась через костер, чтобы в глаза ее заглянуть. — Как ты видела? Чужое посвящение видеть нельзя! За это же смерть!
— Меня духи водили, — фыркнула она. — Я же не простая, я тоже камка. Я всегда это знала, а сегодня и духи сказали, — сверкнула она на меня дерзкими глазами. — Так что мне теперь все можно.
— Но — мужское посвящение видеть! Как такое возможно? — не могла я поверить.
Очишка только пожала плечами:
— Что в том дурного? Раз Камка меня родила, я, верно, такая же, как она, и тоже обращаться научусь.
Она будто с собой говорила. Меня словно и не было, или же я должна была все понять. Но я не поняла и спросила:
— Как? — шепотом. Потому что если Очи ответит, знать об этом не должны даже духи.
— Как? — она посмотрела на меня и задумалась. — Я не знаю пока. Но ты думаешь, как она мужчинам посвящение дает?
— Как? — еще раз, совсем неслышно выдохнула я.
— А она сама мужчиной становится, — сказала Очи спокойно, как о ветре.
— Не может быть. Откуда ты знаешь?
— Видела, — ответила она и пожала плечами. А потом отвернулась к огню, как зверь, оставаясь спокойной.
Вдруг раздался удар и поплыл по лесу медью рожденный звук: донн!
Очи встрепенулась:
— Камка зовет. Идем! Быстрей выходи, а то плохо будет!
И выскочила первой. Я выглянула тоже. Совсем еще темно было в лесу, даже дыхания света не виделось за горами, а Камка уже стояла у кострища и ударяла рукояткой клевца по медному блину. «Донн, донн», — шел напевный звук и плыл меж деревьев, меж шалашей, путаясь в темноте и плотности ночи. Девы, протирая глаза, натягивая шубы и сапоги, вылезали из своих убежищ, и при виде их легко и радостно мне стало — будто это во мне, а не в небе просыпалась заря.
Так началось наше ученье, и каждое утро потом повторялось: из темноты ночи, из густоты сна рождался круглый, гнедой, гудящий звук донн-донн-дон, и плыл меж деревьев, заполнял наши головы, заполнял наши сны, и они разрывались, как переполненные бурдюки, а мы, зевая, выходили из шалашей в темноту и мороз, в туман дорассветный, а после — в дождь, снег, льдистый, свербящий ветер. Подтягивали шубки, терли глаза, встряхивались и собирались вокруг Камки. Если же кто-то мешкал, она рушила ей шалаш, и та вылезала из-под обломков заспанная, под общий хохот. А потом, собравшись, мы бежали. И Камка, легкая, бежала впереди нас.
Друг за другом мы неслись по тропе вверх-вниз, вдыхали холодный воздух, и скоро у нас появлялось общее дыхание, один ритм, один стук сердца. Дон-дон-донн, — продолжало гудеть в жилах, и мы уже были не мы — молодым и сильным зверем мы были, едины друг с другом и с горой, по спине которой бежали, туманное дыхание которой пили. Внизу на реке умывались до боли холодной водой и бежали обратно к озеру.
Туман расходился, изморозь слетала с травы, когда мы возвращались, и первая заря являлась из-за льдистой горы. Я смотрела девам в глаза — в них были радость и ранний день. А день просыпался, и свет заливал лес, и, переводя
До первой пищи учились мы битве, на коротких ли кинжалах, на клевцах или без оружия. Плохо поначалу умели драться. Вместо кинжалов велела нам Камка нарезать игрушки в размер настоящих. Клевцы были тоже не боевые, из двух деревяшек. Такими мы не могли причинить друг другу увечья, только ходили все в синяках.
После первой трапезы стреляли из лука. Хотя это все умели, попасть в цель получалось не сразу. Потом стали учиться стрелять с коня. Поднимались в горы, на продутое, ровное место. Туда пригнала Камка свой табун лохматых, низких, крепких лошадок. Ходили они тряско, были упрямы и почти дики, а мы должны были с них стрелять и друг с другом биться. Только Очи, привыкшая к таким конькам, училась быстрее других.
— Воины на хороших конях в бой идут, есть у них и седло, и узда, и полная сбруя, — капризничали девы. — Отчего мы должны без узды обучаться и на кормовых, необъезженных лошадях?
— Оттого, что потом ваши кони покажутся вам смирнее верблюда, — отвечала Камка.
Умаявшись за день, приходили мы к шалашам, а после вечерней трапезы задавала Камка работу — из шкуры той маралухи, что нас собой накормила, мы шили обвязки на ноги: мягкая обувь, в которой домашними девочками ушли мы на ученье, быстро стала негодной. Резали стрелы, растирали муку, творожили молоко кобылиц… Камка же в это время нам рассказывала, как все устроено в мире. Начинала она так:
— А вот скажите мне, девы, для чего на нас светят Луна и Солнце?
Мы терялись, мычали неуверенно: «чтобы путь освещать», «чтобы тепло дарить» и другое, — а она молчала, всех выслушивала, только после говорила сама:
— Кроме тепла и света, они дарят нам время. Только звери живут, не отличая вчера от сегодня. Человеку так нельзя. Время и память — своя, семьи или рода — вот дары, которыми человек один владеет. Без времени мы бы жили, как без памяти, не зная себя, не наблюдая собственной жизни.
— Такого не может быть, чтобы не было времени, — говорили девочки.
— Однажды так было, — отвечала Камка. — Наше Солнце второе. А первое солнце упало и опалило землю. Настала тьма, лютая зима, люди гибли, скот и зверье гибли, и время остановилось. Времени не стало. И память потеряли люди, безумие охватило всех. В отчаянье бросались они со скал и топились в озерах.
— А потом? — в ужасе вздыхали девы.
Позабыв о работе, все склонялись к огню, и тьма обступившей нас ночи казалась тенью той, давнишней тьмы.
— Жила тогда чистая Дева, дочь царя. Ее сердце тоже сжималось от ужаса, наступившего вокруг, но рассудок был тверже, чем у многих. И вот, видя страданье людей, крикнула она, что готова отдать жизнь, лишь бы вернулось на небо Солнце. И вдруг содрогнулась земля, и из ее глубин вышел уродливый черный козел, страшней которого не было никогда. Он был из вечного мрака и мог видеть во тьме. Он посадил Деву себе на спину и двинулся на небо. Стала она Луной и осветила землю.
— А козел?
— Козел обернулся Солнцем, — сказала Камка.