Кадын
Шрифт:
— Куда, старушенька? — проговорила я с натугой.
— Недалеко, сюда вот, сюда.
Она поковыляла по двору. Я плелась следом, но бабка шла очень медленно, а мне от тяжести хотелось избавиться побыстрей. Только гордость не позволяла поставить ведро и передохнуть, я шла след в след, то и дело спрашивая:
— Далеко еще?
— Что ты, близко, тут уже.
Мы обогнули дом, прошли по двору, где были стойла и привязи, чтобы доить коров и кобыл, дошли до дальней стены забора, и там оказался деревянный колодец.
— Лей, — сказала старуха.
— В
— Да, в колодец, — равнодушно кивнула она.
Но мне хотелось быстрей освободиться от ноши, я не стала больше спрашивать и ухнула воду вниз. Мне показалось, что ни капли не долетело до дна, все растеклось по обледенелому срубу.
Только я выпрямилась и развела плечи, как старуха выхватила у меня ведро:
— Дай сюда, некогда мне отдыхать.
Она поковыляла к воротам, я — за ней:
— Старушенька, а когда девы вернутся?
— Ясно: до первых алых перьев не ждать.
Она говорила о закате. Только очень старые люди говорили так, молодые и закат, и восход называли рогами Солцерога.
— А ты что здесь делаешь? — спросила я.
— Разве не видишь? Воду таскаю.
— Но зачем воду в колодец лить?
— Уходит из него зимой вода, вот я за день натаскаю, а девы вернутся — колодец полнехонький, прямо из него черпай.
— Что ж сами они? Зачем ты, старая, им таскаешь? Тебе бы в шубу кутаться, у огня сидя, сама уже, как мать Табити, древняя.
— А ты думаешь, я много девочек моих старше? — спросила она и остановилась. Я чуть на нее не наскочила. — Думаешь, они молодые все, как ты?
Я оторопела. На меня смотрела древняя старуха, древняя, как старые лиственницы, которые уже изнутри сгнили, одна кора и осталась. Она не в силах была разогнуть спину, глядела снизу вверх, глаз ее я не видела из-под мохнатой шапки, но лицо было коричневым, как кора, и такое же изъеденное морщинами. Рот был, как пропасть, а ноздри расширились, как у лошади. Из-за тяжести своей и старости она давно не была в седле, ноги ее были кривы, а руки схватило болезнью, она держала их, подгибая, ладоней не было видно из-под длинных рукавов. И это старое умирающее дерево говорило мне, что ненамного старше Луноликой матери дев, вечно юных дев-воинов! Я не могла ей поверить.
— Те, замерзла что ли? — спросила она. — Ты кто такая?
— Ал-Аштара, дочь царя, Луноликой матери посвященная дева, — проговорила я, будто во сне.
— Те? — удивилась она. — А и не скажешь: ни чекана у тебя, ни лука, ни меча боевого. Слабоватый ты воин!
Я смутилась. Я и не думала, что старуха разглядит меня своими слепыми глазами. Хотела сказать ей, что еще не прошла посвящения, но она уже развернулась и пошла дальше, ворчливо приговаривая:
— Все вы думаете, что они тут вечные, ваши девы. И что они не стареют. Те! Все стареет и умирает, девочка, все.
— Но Камка говорила… — хотела я сказать, но замолчала, услышав сама, какой жалкий у меня, растерянный голос.
— А, жива еще старая? — сказала бабка. Она, казалось, очень этому обрадовалась. — Те, она-то знает, что на посвящении
Мы дошли до ворот, она стала подбирать второе ведро.
— А как мне их увидеть? — спросила я почти в отчаянье.
— Дев-то? Да придут к первым перьям, придут. Я только вот… — но она не успела сказать, вдруг застонала, бросила ведра и схватилась за поясницу. — А! Не разогнусь!
Она и правда не могла разогнуться, схватилась за напряженную спину, и вся эта огромная фигура казалась в тот миг слабой, как дитя. Мне стало страшно, вдруг умрет сейчас, я подскочила, и она вцепилась в меня намертво, чуть не опрокинула. Мне оставалось только довести ее до дому и усадить на лежащие у дверей поленья.
— Как же я так, как же так! Без воды остались мои девочки! — причитала она без умолку, слезливо и жалко.
Я поняла, что у меня другого пути нет.
— Давай я натаскаю, старая.
— А сможешь ли? — с недоверием посмотрела она на меня.
Я вспыхнула:
— Я крепкий воин! — сказала гневно, хотела прибавить, что уж точно сильнее такого гнилого тюфяка, как она, но сдержалась.
— Хорошо. Показать тебе не смогу, сама найдешь: из ворот вдоль забора, а там тропа вниз, к реке, ее-то услышишь. Иди уже, а то до алых перьев не управишься.
Мне оставалось только послушаться и пойти. Вдоль забора шла тропа вниз с холма. Была она узкой, шла напрямик через лес, и летом, верно, не было тут тропы вовсе, только зимой протаптывали — прямо поверх поваленных деревьев. Дошла я до речки, очень бурной, лишь у берегов замерзшей, набрала два ведра и пошла назад.
И тут поняла, отчего так медленно шла старуха: сами обледенелые деревянные ведра были тяжелы, а с водой и подавно. Тонкие веревочные ручки резали ладони, пришлось натянуть рукава. Тащить в гору да через ухабы было трудно, но поставить, чтобы отдохнуть, некуда. Так и шла до самого верха, лишь на горке остановилась, отдышалась — и вошла на двор.
Коня моего уже не было на месте. Старуха хлопотала. Шкура с оленя была снята и растянута на заборе. Увидав меня, бабка кинула недовольно:
— Чего так долго? Поворачивайся, пока вода не простыла. — И ушла в большой дом.
Это мне показалось странно, но я ничего не сказала, вылила оба ведра в колодец и пошла снова к реке.
Тут упало мне в голову: откуда взялась старуха? Не из нашего она была стана, там таких никогда не бывало. В чертоге только девы могли жить, но бабка не была воином. Подумать, что ходит она сюда из соседней долины, было сложно: сколько бы времени занял у нее такой путь? Уже у самой реки я вспомнила, что не видела следов, пока ехала в чертог. Может, конечно, иной какой путь был к чертогу, о котором я не знала? Набрала воды и пошла обратно, решив у старухи спросить. Но как дошла до ворот, только о том, чтобы отдышаться, думала. Старая же снова лишь поторапливаться мне велела и куда-то вглубь двора утопала. Я сжала зубы, доволокла до колодца ведра и пошла назад.