Качели (сборник)

Дашкова Полина Викторовна

– Вполне.

– Ну, вы даете! Такие вещи делаются через суд, к тому же мне кажется, в данной конкретной ситуации говорить об ущербе даже неловко. Я успел побеседовать с сотрудниками ГИБДД, женщина переходила дорогу в неположенном месте, к тому же нисколько не пострадала. А вот люди, находившиеся в машине, пострадали весьма значительно, более того...

– И все-таки вы хотите возместить ущерб, – прошептал полковник, склонившись к самому его уху и поморщившись от запаха дорогого, но приторного одеколона, – вы очень хотите возместить ущерб, и у вас наверняка есть с собой достаточная сумма.

Краем глаза

полковник заметил рядом белое от изумления лицо своего заместителя. Наталья Сергеевна открыла рот, пытаясь что-то сказать, но молчала.

– Сколько? – нервно озираясь, прошептал адвокат.

– Восемьсот, – ответил полковник.

– Анатолий Сергеевич! – хрипло пробормотал заместитель и дрожащей рукой достал сигареты.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас делаете? – тихо поинтересовался адвокат, глядя в глаза полковнику с едва заметной усмешкой.

– Отдаю, отдаю, – полковник уже пересчитывал стодолларовые купюры, не обращая ни на кого внимания, – так, вот эту, пожалуйста, замените. Она старая, мятая.

У Натальи Сергеевны дрожали руки, она категорически отказывалась от денег, но полковник ее не слушал, взял ее сумочку и положил туда деньги, в отдельный потайной карман.

Среди многих глаз, наблюдавших за происходящим, были глаза шеф-повара. Он стоял у новенького окна сверкающей ресторанной кухни, на втором этаже особнячка. Ему все было отлично видно. Он уже понял, что не суждено ему стать шеф-поваром шикарного ресторана «Вадим». Он стоял и ел шашлык, дивный свиной шашлык. Сначала одну палочку, потом вторую, третью. Ему было так вкусно и так грустно, что он не заметил, как съел все, то есть почти два килограмма свинины. Он обожрался так, что потом пришлось промывать желудок.

Валера прямо с больничной койки попал на скамью подсудимых. Срок за незаконное хранение оружия оказался совсем небольшим, но довольно скоро к нему прибавилась еще одна статья, номер двести десять «Организация преступного сообщества». Она как раз подоспела вместе с новым Уголовным кодексом. По ней же отбывают сейчас свои долгие сроки Вадик и Михля.

Полковник Попов Анатолий Сергеевич дважды обнаруживал под днищем своей машины взрывные устройства. Около года длилось служебное расследование его профессиональной деятельности, с самого верха на голову его начальству сыпались требования привлечь полковника к суду за превышение служебных полномочий. Вопрос о том, привлекать или нет, решается до сих пор. И следствие по делу «лоходромщиков» продолжается. На сегодня арестовано более трехсот человек.

Никто из многих тысяч пострадавших не получил никакой компенсации. Никто, кроме Натальи Сергеевны.

Катя передвигается на отличной инвалидной коляске с автоматическим управлением. Но уже может немного ходить самостоятельно, при помощи костылей. После десятого класса она собирается поступать в Московский университет на математический факультет и обязательно поступит.

Клавдия и Василий вечерами смотрят какое-нибудь кино по видику, правда, выбор кассет пока совсем маленький, но скоро в рыбацком поселке откроется пункт видеопроката при клубе.

Михля после сотрясения мозга стал туго соображать, плачет и смеется без всякого повода и думает только о спиртном. Поскольку на зоне достать выпивку крайне сложно, пьет гадость, в том числе и ту, от которой когда-то тихо

скончался владелец двухкомнатной квартиры дядя Костя. Но Михля не умирает. Живет.

Из-за травмы языка Вадик перестал чувствовать вкус пищи. Но обоняние осталось таким же острым. Известно, что, оглохнув, немецкий композитор Бетховен не перестал быть гениальным музыкантом. Заключенный Вадик Султанов нюхает еду, видит ее и слышит. Наяву это унылая лагерная жратва. Однако есть еще сны, мечты, живое богатое воображение. Вадик перечитал почти все книги лагерной библиотеки и нашел много интересного. Он изучает историю кулинарии, традиции разных эпох, стран и народов. Он задумал написать собственную кулинарную книгу. И напишет. И получит хороший гонорар.

Когда срок его кончится, он обязательно откроет свой ресторан. Это будет лучший ресторан в Москве, а может, и во всем мире.

А у вас в почтовом ящике лежит красивый конверт, с кучей ярких бумажек, больших и маленьких, с картинками, печатями, с золотым тиснением. Вас поздравляют. Вам невероятно повезло. Вас, одного счастливца из миллиона, отобрал компьютер. Вы выиграли сто тысяч долларов. Для того чтобы получить этот заслуженный приз, вам следует оторвать квиток с номером от картонного талона и явиться по указанному адресу, имея при себе небольшую сумму денег.

1999

Исполнитель [2]

С моря дул соленый пронзительный ветер, и Коваль резким движением застегнул молнию своей старой кожанки. Он не признавал кашемировые пальто – васильковые, вишневые, изумрудные, в которых так любят щеголять бездарные «апельсины» и «шестерки»-коммерсанты. Он предпочитал простую удобную одежду, без всяких вывертов и «понтов». Его раздражали золотые «цацки», бриллиантовые перстни, платиновые запонки и галстучные булавки, но особенно нервировали пудовые цепи на запястьях.

2

Написано на документальной основе.

«Смотрящий» должен жить налегке, не отвлекаться на ерунду и выглядеть солидно, ибо вращаться приходится не только среди своей лихой братвы, но и в высшем свете. Как-никак хозяин края.

Коваль выбил из пачки сигарету и защелкал зажигалкой. Ветер был таким сильным, что фитилек «Зиппо» никак не хотел вспыхивать. Ребристое колесико прокручивалось, на пальце оставался черный след. Коваль сплюнул сквозь зубы, встал спиной к ветру, сложил ладони шалашом. Огонек вздрогнул, затрепетал. Коваль жадно затянулся и выпустил дым в тяжелое сизое небо.

– «Тойоты» должны прийти в пятницу, сто тридцать штук, – донесся до него низкий голос Михо, – надо бы подстраховаться. Чечены хотят встретить в порту.

– Ты лучше скажи, чего они не хотят, суки, – рассеянно, невпопад, отозвался Коваль.

Михо искоса смерил взглядом мощную фигуру «смотрящего», открыл было рот, чтобы сказать: «Не раскисай, братан, прорвемся, нельзя так раскисать. Одни мы здесь остались, не купленные чеченской саранчой. Всех саранча пожрала – ментов, фээсбэшников, таможню. Только мы держимся и будем держаться».