Кабы я была царица...
Шрифт:
Постояв минуту у стены, Соня поплелась за ним, проговорила виновато ему в спину:
– Вы не обижайтесь на меня, Иван… Сама не знаю, что на меня нашло. Получается, вы меня спасли, а я вам истерику закатила вместо благодарности.
– Ничего, бывает, – равнодушно пробурчал он, продолжая возиться с замком. – Ну вот, похоже, и все. Уже готово. Принимайте работу, хозяйка…
Он захлопнул дверь, потом снова открыл ее, повернув рычажок замка. Уже стоя в проеме, похлопал себя по карманам куртки, потом приказал Соне коротко:
– Принесите мне листок бумаги и ручку!
Соня ринулась в комнату, торопливо начала тянуть на себя ящики
– Вот, я записываю вам все свои телефоны… – присев перед низкой тумбочкой, деловито проговорил Иван. – Когда у вас еще что-нибудь случится – звоните. Хорошо? Не стесняйтесь. И не плачьте, Соня! Никакой вы не циклоид. Нормальная симпатичная девушка…
Уходя, он улыбнулся ей на прощание. То есть Соня поняла, что он ей улыбнулся. На самом деле она не видела – на лестничной клетке темно было. А в прихожей лампочка слабая, едва-едва светит. Но она отчего-то поняла, что улыбнулся…
Тихо развернувшись, она медленно побрела на кухню, зажгла газ, поставила чайник на плиту. Подняв глаза на старые кухонные ходики, вздрогнула. Два часа ночи уже! А у нее поезд в четыре тридцать! Даже и спать не стоит ложиться… Только чаю попить, сумку собрать, и в путь…
Уже в прихожей, когда надевала кроссовки, бросилась ей в глаза оставленная Иваном на тумбочке бумажка. Сложив вчетверо, она бережно просунула ее в потайной кармашек джинсовой куртки, прихлопнула сверху рукой. А вдруг и впрямь еще с ней что случится? А с такой бумажкой ей теперь будет спокойнее, намного спокойнее…
В поезде, застелив постель, она тут же отвернулась к стене и заснула, изредка всхлипывая и вздрагивая всем телом. Попутчики переглядывались меж собой, пожимали плечами насмешливо – странная соседка им попалась, нервнобольная какая-то…
Тамара подняла голову, с тоской посмотрела на окна своей квартиры. Отсюда, из скверика, они были ужас какими родными – теплыми, желтыми, в кипени белых с золотой ниточкой новых занавесок. Хорошо там, дома… А здесь, в скверике, мокро, и холодно, и темно, и даже на скамейку в беседке присесть нельзя – вся она пропиталась недавним дождем, кажется, даже взбухла от сырости. Сейчас еще и соседи-собачники начнут выползать, выводить на вечернюю прогулку своих питомцев, сразу вопросы начнутся – чего это она тут стоит, на ветру жмется. Не объяснишь же им, что подниматься в свою квартиру ей попросту боязно? Нет, никогда она в этом не признается, стыдно же…
Оно, конечно, понятно, что стыдиться ей особо и ничего, всяко бывает. Вон, к примеру, если тех же соседей по лестничной клетке взять, так у тех – о-го-го какие скандалы каждый вечер бывают! И матом друг на друга ругаются, и посуда звенит, и дверь соседка подвыпившему мужу частенько не открывает, и он орет что есть мочи в подъезде… Семья как семья, в общем. Приличные люди. Это понятно, многие так живут. Да и она тоже хотела нормальной семейной жизнью зажить, кто ее за это осудить смеет? А только… Домой идти все равно боязно. Кто знает, что на этот раз Коле в голову взбредет? Вот вчера он, например, в нее скалкой кинул. Чуть в голову не попал. А сегодня ему что под руку попадется? Керамический здоровенный горшок с цветами? Или молоток для отбивных?
Вздохнув, она поежилась под порывом ветра, еще раз взглянула на свои окна. А ведь он
За те три дня, что прошли с начала их «семейной жизни», она его трезвым не видела. Если не считать, конечно, того первого знакомства, когда он повел ее пиво пить. Причем загульный Колин размах нарастал день ото дня с такой катастрофической быстротой, что только смотри да диву давайся. Вроде был мужикашка обыкновенный, скромный да неказистый, а превратился за три дня в чудовище, бешеное да непотребное. Кто ж мог подумать-то? Он, когда в тот первый вечер домой с остановки шли, вежливо взял ее под локоток – погоди, говорит, дорогая Тамарочка, я в магазин заскочу… Надо же, говорит, отметить наше с тобой вступление в новую жизнь, чтоб честь по чести, чтоб все как у людей… Она и поверила. Только удивилась немножко – слишком уж он из этого магазина выскочил оттопыренный. Эх, надо было тогда еще бдительность проявить да поинтересоваться – какое такое отмечание человек задумал с тремя бутылками водки? Надо, надо было тогда еще скороспелое это знакомство на корню поломать, а она уши развесила, обрадовалась – мужикашку в дом привела…
В первый же вечер он две бутылки сразу и приговорил. Завалился спать в кресле перед телевизором. А она его пледом заботливо накрыла, подушечку под голову подсунула. И мысль в голове дурацкая промелькнула – вот и она к семейной жизни приобщилась, заживет теперь, как все – с мужиком в доме. И это ничего, что он выпивши. Завтра проснется, а она на него будет ворчать, как все порядочные жены. Сердито и как бы понарошку. А он будет вздыхать, и ходить, и маяться с похмелья. И виновато на нее взглядывать…
Никаких Колиных вздохов и виноватых взглядов она так и не дождалась. Ни к утру, ни к вечеру следующего дня. Все вышло наоборот – Коля проспал до обеда, а продрав глаза, так сердито в ее сторону зыркнул, будто это она перед ним неизвестно в чем провинилась. И даже опомниться не дал – тут же оставшуюся третью бутылку приговорил. В один присест, из горлышка, как залихватский гусар из старого кинофильма. И не закусил даже. Глянул мутными глазами, икнул, погрозил ей строго пальцем, потом произнес нечленораздельно:
– Ти-ше. Ти-ше. Не возникай. Просплюсь – человеком буду…
Проспаться, однако, ему никак почему-то не удавалось. И стать обещанным «человеком» тоже. Да и не уследишь же, в самом деле, когда у него это процесс очеловечивания начнется! Ей же на работу надо! У нее работа ответственная, ее старички немощные по своим квартирам дожидаются! Им до ее семейных трудностей дела нету…
А вчера вечером, придя с работы и увидев катающуюся по прихожей пустую бутылку из-под водки, она не выдержала, с порога закричала на него – сколько, вроде того, уже можно-то? Лучше бы и не кричала, не звала себе горя на голову. Коля вышел из кухни – весь вздыбленный, глаза дикие, уставился на нее, даже и не узнал будто. А она ему снова – ну чего ж ты, ирод, творишь, обещал же проспаться… Вот тут он скалку с кухни и схватил. А может, уже вышел с этой скалкой – она и не помнит теперь. И попер на нее с этой скалкой, как с шашкой наголо. Еле успела в ванной укрыться – сидела там до самой ночи, пока не услышала, как он в коридорчике свалился…