Каблуков
Шрифт:
Отныне герой внутренне затихает, успокаивается. Часами, днем и ночью, он переписывает текст на бланки устаревших ведомостей, на оберточную бумагу, на поля газет. Доставляя по месту назначения книги из коллектора, он присовокупляет к ним эти сложенные в несколько раз листочки, в каждый из которых завернута копеечка, пятачок, гривенник. В его сознании мать богородица, Люся - Мария Магдалина, сам он - христосик. Достаточно достоверно превращаются в апостолов, мытарей, римлян, фарисеев те, кого он таковыми видит. Мальчишки, ловящие с моста уклейку, с удовольствием подыгрывают в качестве Петра, Иоанна, Иакова. Хватает жен-мироносиц, городской сапожник еврей Моисей признается, что изучал в детстве Тору, выпускник пединститута, работающий инструктором горсовета, худо-бедно тянет на царя Давида. Грузчик, постоянно доставляемый в вытрезвитель и потому постоянно остриженный наголо, напрашивается на роль судьи Самсона. Женщина, зарезавшая пристававшего к ней соседа, восклицает на процессе: "Я Юдифь!" И так далее вплоть до малозаметных персонажей, участвующих в малозаметных эпизодах, которые сами собой подверстываются под ход священной истории.
Однажды герой пропадает. Поиски занимают немного времени: дюжина ребятишек
Мыльников, руководитель мастерской, сказал, что чтобы такую вещь протолкнуть через идеологическую цензуру, надо сделать из этого якобы комедию, и даже предложил название: пусть будет для отвода глаз "Лева из Камышлова". Такой странный человек живет в забытом Богом городке, немного не от мира сего, такой ангел, делающий людям добро. Со стороны выглядит смешно и в коллизии попадает нелепые и неловкие. Но народ к нему привык, расположен, встречам с ним радуется, кто-то из женщин, может быть, даже любит, кто-то жалеет. Завернутые в бумагу копеечки - это трогательно, это находка. А переписывает пусть не из Библии только, а вообще мудрость мира: из Шекспира, из Толстого, из Гете. Вдруг может найти что-то даже у Ленина а почему нет? Если не зашоренно посмотреть, у Ленина можно найти великолепные, острые мысли. Не наша вина, что его замусолили цитатчики. И из Библии, конечно. Из Экклезиаста, из Притч. Да ради Бога! Да хоть из Корана пожалуйста. И когда он умирает - конечно, никакого привязывания к дереву и муравьев, а пусть, например, мальчишки ловят рыбу на весеннем льду и проваливаются, он бросается и спасает, но смертельно заболевает, - на похороны приходит чуть не весь город. Многие бросают эти его копеечки на гроб, засыпаемый землей. А потом постепенно возникает новый обычай: жители приносят записочки и оставляют на могиле - кто со своими нуждами, кто с благодарностью. Так сказать, народный святой. Хотя акцентировать на мистической стороне святости и неуместно, и художественно неоправданно.
XX
"И что ты хочешь этим сказать?" - заявил при людях Шахову Валерий Малышев. Приехал из Ленинграда, пришел на курсы, сказал, чтобы Каблуков устроил ему все просмотры, какие возможно. Неделю дневал и почти ночевал на Воровского, приходил к десяти утра вместе со всеми слушателями и вольнослушателями, уходил заполночь. Со всеми перезнакомился. Как все, прочел шаховский сценарий. И с ходу: "Что ты этим хочешь сказать? Что царство небесное внутри нас и оно же ждет нас после этого ненебесного? Детский сад - твое царство, и сценарий твой - детский сад". Каблуков при разговоре присутствовал и чувствовал себя неуютно: как будто это он наладил Валерия обсуждать дело в таком ключе и тот за ним просто повторяет. Тем более что он и действительно упомянул, что, подумать только, они с Шаховым ходили в один детский сад. Шахов помолчал-помолчал, видно было, как собрался, вздохнул и простил Валеру: "Спаси тебя Господи". "Да уже спас давно. И спасенного на этот свет в целости доставил. А у тебя какие затруднения?" "У всех затруднения". "Это верно. Чтобы было с чем справляться". "Падший мир". "Где ж это он упал? Атлантида разве что. Так еще была ли? Лиссабон после землетрясения стоит, как миленький. Ашхабад, как новенький. Особой падшести не видать". "Не притворяйтесь". Вокруг стояло человек десять, лыбились, Шахову было невмоготу объявить себя верующим.
"Чего ты нам проповедуешь?!
– наседал Валера грубо, беспощадно, с таким напором, будто доказать, что царство небесное - детский сад, было для него кровным делом.
– Что Адам и Евушка не послушались, узнали, чего не надо, и не раскаялись и поэтому в Молотовской области херово живется - это, что ли? Ты всерьез вот так Каблукову, мне, нам всем по мозгам барабанишь?" "Слепому не объяснишь, что такое слон", - проговорил себе под нос Шахов. Прозвучало неубедительно. "Ну-ка, ну-ка!
– взвился Валера.
– Какого такого мамонта ты своими глазенками разглядел, которого я пропустил? Ну говори. Ну: бэ. О. Гэ. А. Бога ты, Валера Малышев, пропустил. А я приметил. Чего сказать-то боишься?" "Бога ты, Валера Малышев, пропустил, - пришлось наконец съехать Шахову на "ты".
– Рай пропустил. А из-за рая и ад. Смерть. Страшный суд". "Как это, у Бога - и ад? У Бога все только божественное. А тут у Бога - и смерть? У Бога - и Страшный суд? Рай - что да, то да - пропустил я. Все пропустили - кроме той невыразительной парочки". "За всех не говори". "За всех говорю. Парк этот под Багдадом будущим, оазис этот, Эд-дем, Эйд-эм, как его там, в те самые райские эоны вот таким мохнатым гнездом накрылся. Может, ты его падшим называешь? Давай обсудим". "Накрылся, не накрылся - вот так оно было. Кто ты такой с Бога спрашивать?" "Я Валера Малышев. А ты кто такой за него перед нами выступать? Давай, решайся. Я, скажи, в него ве-ру-ю". "Предположим".
"И я, представь себе, тоже. И что с того? Разница между нами в том, что таким, как ты, Бог как он есть - до фени. Вам нужно, чтобы у него все было по-вашему безупречно. Здесь небезупречно - значит, мир пал. В следующем будет безупречно. В царстве небесном. Он, по-твоему, Бог или кто? Он что, для тебя мир с двух раз будет устраивать? Почему тогда не с трех? Не-ет, Шахов Франсуа дорогой! Бог у нас честный. Мы, человеки, терпим поражение, неизбежно. Но и у него с творением кой-какая "неприятность" существовала заведомо. Несклепистость.
– Единственный. Христос. Безгрешно распинаемый. В некотором смысле извинение Бога за то, что "так" получилось с "Замыслом"". "А!
– закричал Валера.
– Что тут скажешь? Вот она, кровь живая!
– Он напустил на лицо клоунскую улыбку.
– Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы". Продекламировал - но был взволнован. Взволнован и сконфужен. Сказал Шахову: "Че-то как-то твоего книгоношу не очень жалко, а?" "Актер сыграет", - успокоил тот.
Он уехал, а через неделю Тоне позвонила ее тетка Нина Львовна с ошеломляющей новостью: Валерий утонул. Утром на пляже у Петропавловской нашли его одежду с читательским билетом в Публичку в кармане брюк и бутылку с недопитой водкой. Точнее, с таким ее количеством, чтобы, если захочется, согреться после купания. Никаких записок ни дома, ни на работе, никаких оставленных друзьям-подругам исповедей, поэтому и никаких достоверных слухов, кроме одного - тоже, в общем, бездоказательного, но устойчивого: Изольда. Так звали его бывшую жену, ту, которую он рекомендовал матери Каблукова сукой.
XXI
Он на ней женился, когда им было по девятнадцать, прожили полгода: дочка родилась, уже когда разъехались. На случайной вечеринке сидела в углу кушетки, пышноволосая шатенка с проблеском рыжизны, голубоглазая, спокойная. Он подсел, скорее даже насел эдак боком, хотя место было, и руку просунул под шею - обнял. Обозначил - манеру, опытность, намерения. Она повернула голову в сторону ладони, охватившей плечо, и поцеловала пальцы. Некоторое время посидели, потом встали, она оказалась выше среднего роста. Посмотрели в глаза друг другу и ушли. Она привела его в комнату в коммунальной квартире. Он, когда стало светать, спросил: "Каждого так?" "Ну что значит каждого? Тех, которые так же хотят. Кому так же нужно". Он никак не отозвался. Она накинула халатик, вышла, вернулась с кипящим чайником, заварила в двух чашках. "Ты думаешь, что я блядь, - думай на здоровье. Но я не блядь. Просто я насчет своего хозяйства, - она положила руку на живот, много не размышляю. Вообще не размышляю. У меня, например, кожа узорчатая, наподобие кружева, тут, тут и тут, это все мне говорят, будет посветлей, увидишь. И что мне ее, в шкафу держать, под ключом? Чего скаредничать? Сама не лезу. Не против, но сама не предлагаю. И могла бы, наверное, без этого. А только раз есть у людей такое желание, такой спрос, то почему нет? Мне это так легко, зачем же я буду усложнять? Потому что полагается?" "Ну а если у кого-то, у меня, например, такое же желание или еще сильнее, чтобы ты этого не делала? Если, например, ты мне этим будешь жизнь усложнять?" "Пожалуйста, могу перестать. Не буду".
И ни в чем он не мог ее упрекнуть, ни тени, ни намека ни на что такое не находил у нее больше - ни в поведении, ни в словах. Ни разу не пришел домой, чтобы она его не ждала, в гостях держалась к нему вплотную и, если кто с ней заговаривал, сразу брала его под руку, как ребенок. А все равно, ело, ело, разъедало душу. Все новые и новые стечения обстоятельств и возможностей предлагал ей обсудить, даже отвлеченных. С нейтральной точки зрения, с нравственной, с безнравственной, с животной, с духовной. Вспоминал или выдумывал аналогии и аллегории. А вот у меня есть друг, много старше меня, ему уже двадцать пять, и его страшно тянет к одной женщине. Притягательная, очень. И готова с ним сойтись. Но известна своими изменами. И он отказывается. Потому что чем он будет обладать? Только ими, жить только ими. Да нет, не соглашалась Изольда, он боится, что будет страдать. Ничего подобного, возражал Валерий, никакие не страдания его останавливают и не то, что она в приданое приносит только измены. А величина предстоящих отношений. В смысле - грандиозность, величие. Они тотальны. Понимаешь: ничего, кроме них. А он знает, что у него нет сил этому ни соответствовать, ни противостоять... Что тут скажешь, говорила Изольда, надо бы ему посоветовать быть попроще, да он, видно, не может... То есть как попроще? Как ты?.. А как я? Как ниточка за иголочкой, за тобой? Тебе не нравится? Надоело? Надоела?
Но, сколько веревочке ни виться, у любой есть конец. Валерий зарулил в исключительное благонравие: дескать, совокупление - это совокупление, психофизический акт для произведения потомства, и больше ничего. Несколько дней пилил и, чтобы не было сомнений, что пилит, после каждого такого рассуждения брал в руки скрипочку и пилил уже на ней. Психофизический акт. Это Валерий-то!
– бедром налечь на бедро, подмышкой на плечо, кончиком носа в кончик носа. И на какой-то раз она, воплощение супружеской преданности и грядущего материнства, потому что была уже на третьем месяце, сидела под старушечьим пуховым платком в просиженном кресле и штопала мужнин носок, сказала, не поднимая головы и не повышая голоса: "Долго еще ты будешь эту ахинею молотить?" "Ахи-нею!
– ахнул он, чувствуя, что добился оскорбления, достаточного, чтобы получить превосходство.
– Моло-тить! Это ты про основы, на которых стоит жизнь?!" "Без вожделения, - сказала она так же мягко и отрешенно, - едва ли бы человечество воспроизводилось. Во всяком случае, ничего похожего на те масштабы, какие от века существуют. Мысль не моя, мое - уточнение: если бы женщина беременела оттого, что она и муж по договоренности набирали, положим, некий предложенный им обоим, открытый им обоим код, неизвестно, сколь малый процент на это шел бы. Как косвенное подтверждение: сама беременность, роды, выкармливание, прогулки мам с младенцами существуют сами по себе, в полном отрыве от тяги к совокуплению и сопутствующему наслаждению. Короче, в отрыве от совокупления - приведшего к этому самому дитяти. То есть похоть едва ли могла быть не предусмотрена промыслительно. Если, конечно, принять, что предусмотрен был именно этот способ размножения, а не через какие-нибудь магнитные волны".